misle.ru страница 1страница 2 ... страница 13страница 14
скачать файл
З.А.КАМЕНСКИЙ

ИсториЯ ФИЛОСОФИИ
КАК НАУКА
В РОССИИ XIX–XX вв.



Москва
2001
Каменский З.А.

История философии как наука в России XIX–XX вв. — М., 2001. — 332 с.

ISBN 5-94101-030-3

Предлагаемая вниманию читателей монография принадлежит перу известного российского историка философии и методолога З.А. Каменского (1915–1999). В ней освещены малоизученные страницы истории отечественной философской мысли. Эта книга представляет собой своеобразное продолжение философского исследования-трилогии, в которое входят ранее изданные труды ученого «История философии как наука» (1992) и «Философия как наука» (1995), а также еще не опубликованная работа «Методология историко-философского исследования».

Монография в первую очередь адресована специалистам по философии, преподавателям философских дисциплин и слушателям гуманитарных факультетов, изучающим философию и историю отечественной культуры, а также всем тем, кто проявляет интерес к истории русской философской мысли.



ISBN 5-94101-030-3 © Л.М. Герчикова, 2001

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие

Состояние отечественной историографии
истории философии

Часть I. 1813–1916

1. Начало

2. Шеллингианская традиция

3. Гегельянская традиция

4. Экскурс в историю полемики о философии как науке

5. Позитивистская традиция

6. Другие теоретики

7. Историография истории философии как науки

8. Итоги столетних исканий

Часть II. 1917–1953

1. Начало

2. Под знаком догматизма

3. Философская дискуссия 1947 г.

4. После дискуссии

5. Итоги


6. Переходный период

Часть III. 60–80-е годы ХХ в.

Предисловие

I. Пропедевтика истории философии. Выделение особой
историко-философской дисциплины—истории философии
как науки

II. Рефлексия об историко-философском процессе—учение


о его закономерностях

1. Общая проблематика

2. Закономерность тройной детерминации

А. Социально-исторический детерминант

Б. Предметный детерминант

В. Традиция

3. Закономерность единства

4. Закономерность дивергентности

5. Закономерность кумулятивности

III. Рефлексия о целях и формах историко-философского


исследования

1. Постановка вопроса. Цели и формы


историко-философского исследования

2. Формы историко-философских исследований

А. Отдельная философская система

Б. Национальная форма

В. Всемирно-историческая форма

Г. Обобщенная теория двух форм



Слово об авторе и о его книге

Захар Абрамович Каменский известен не только как талантливый ученый, один из лучших историков русской философии, блестящий знаток отечественной мысли первой половины XIX в., но и как яркая личность, человек поразительной цельности и целеустремленности, колоссальной творческой энергии и работоспособности, острый высокопринципиальный полемист.

З.А. Каменский пережил много тяжких испытаний: гибель отца, подвергшегося сталинским репрессиям, преждевременную кончину брата и молодой талантливой дочери, длительные и мучительные болезни.
В труднейший для родины момент, в самом начале Великой Отечественной войны, будучи молодым сотрудником Института философии Академии наук СССР, только что защитившим кандидатскую диссертацию, он вместе с рядом своих товарищей ушел добровольцем в народное ополчение, участвовал как рядовой боец в битве за Москву, был тяжело ранен. В период так называемой космополитической кампании он стал одной из первых жертв гонений (отстранение от работы в Институте, запрет в течение ряда лет заниматься профессиональной деятельностью). Но З.А. Каменский не согнулся, не сломался, а продолжал плодотворно трудиться. Его жизненный и творческий путь может с полным основанием рассматриваться как нравственный подвиг.

Представляемая книга является дальнейшим развитием предыдущих трудов автора: монографий «Философские идеи русского Просвещения» (1971), «Русская философия начала XIX века и Шеллинг» (1980), «Московский кружок любомудров» (1980), «Н.И. Надеждин» (1984), «Т.Н. Грановский» (1984), «А.И. Галич» (1995), «История философии как наука» (1992), «Философия как наука» (1995). В добавление к этому списку следует заметить, что в Санкт-Петербурге в настоящее время готовится к печати еще одно сочинение З.А. Каменского — «Ранние славянофилы». Кроме того, в число значительных работ философа следует также включить составленные и прокомментированные им двухтомные издания «Русские эстетические трактаты первой трети XIX века» (1974), «П.Я. Чаадаев. Полное собрание сочинений и избранные письма» (1991), а также «Н.И. Надеждин. Философия. Эстетика» (эта книга была издана в Санкт-Петербурге в 2000 г., уже после смерти ученого).

Основной задачей исследования в настоящей книге является панорамное освещение историко-философского процесса, его инфраструктуры и связанных с ним методологических проблем. В работе представлена наиболее масштабная в нашей литературе и основанная на огромной эрудиции автора картина формирования историко-философской науки в дореволюционной и советской России. Исследователем подчеркивается неоднозначность понятия истории философии, анализируются его три основных ракурса и значения. Первичным, основополагающим среди них, с его точки зрения, является объективный процесс развития философской мысли, генезис ее категорий и принципов, закономерностей и тенденций. Это, по терминологии автора, первая история философии, ее, так сказать, архетип. Вторым аспектом данного понятия является воспроизведение этого процесса в сознании историков философии, его описание, фактографическое моделирование различных его периодов, имевших место у разных народов, в разных странах. Это, по мнению автора, вторая история философии, носящая более или менее эмпирический характер. И, наконец, третий, наиболее содержательный аспект истории мысли — ему автор справедливо уделяет наибольшее внимание: это историографическая рефлексия, или теория истории философии, выявление ее внутренней логики, истинного смысла и значения.

Высветление данного триединства — весьма существенный компонент рецензируемой работы. Только исходя из того, что собой представляет и как протекает реальное движение философской мысли, можно разрабатывать соответствующую методологию; только опираясь на первоначальное собирание и накопление этих материалов, их локально-ситуационную фиксацию, можно подняться до более широких обобщений. Главной целью, поставленной перед собой автором, является уяснение внутреннего содержания историко-философского процесса и его закономерностей, исследование категориального аппарата философии, т. е. историко-философской теории. З.А. Каменский справедливо указывает, что этот важнейший ракурс проблемы до сих пор остается наименее изученным, в результате чего в науке превалируют различные варианты ограниченно эмпирического, а не научно-философского толкования. Внимание автора направлено именно в эту сторону, что совершенно правильно.

В книге творчески разрабатываются и другие важнейшие стороны историко-философской методологии: проблема единства процесса развития философской мысли; соотношение в этом процессе исторического и логического, традиции и преемственности (особенно
в их опосредованных формах), предмета истории философии и предметам философии как таковой, дивергентности (развитие в форме противостояния: материализм — идеализм, диалектика — метафизика, сенсуализм — рационализм) и кумулятивности (развитие путем самоуглубления); критерий новаторства в истории философии (отнюдь не исключающего, как отмечает автор, опоры на достижения предшественников — все дело в мере продвижения вперед и наращивания новых результатов); различие трех форм философского исследования: отдельных философских систем, национальных и всемирно-исторического процессов; общая структура историко-философского знания, его пропедевтика, статус, функции, цели, формы.

З.А. Каменский убедительно критикует проявления в историко-философском исследовании социального телеологизма, состоящего в том, что все предшествующее развитие мысли интерпретируется как накопление сырого материала, подготовка марксистской доктрины, якобы являющейся абсолютной истиной в последней инстанции. Пафос всей работы З.А. Каменского выражен в ее антидогматической направленности, в критике вульгарного социологизма во всех его проявлениях.

Значительный интерес представляют размышления автора о сложном механизме историко-философской детерминации. Возражая против гипертрофии базисно-надстроечных моментов, выступая против сведения движущих импульсов философии к экономическим и политическим условиям, автор справедливо сосредоточивается на предметной детерминации, связанной с реальными объектами познания, специфическим предметом философии, ее внутренним содержанием. В фокусе исследования находятся взаимодействие различных детерминантов и их синтез, при этом упор делается на их конкретно-предметной обусловленности.

В работе собран большой и нередко малоизвестный материал, относящийся к начальному этапу выкристаллизации историко-философского знания в России, к периоду его первоначального накопления (особый интерес представляет в этой связи феномен русского шеллингианства — произведения Галича, Надеждина и др.). С не меньшей обстоятельностью рассмотрены автором и эпизоды новейшей истории, например, философская дискуссия 1947 г., выявившая существовавшую в теоретических взглядах того времени поляризацию на прогрессивную и ретроградную тенденции.

Можно с уверенностью сказать, что настоящая книга будет интересна и полезна специалистам по философии, преподавателям философских дисциплин и слушателям гуманитарных факультетов.

19 июня 2001 г.



Леонид Александрович Коган,

доктор философских наук

К двухтомной монографии

«История философии как наука»


я приложил четыреста страниц рассказа о том, как
по этим вопросам спорили философы...

Я представил систему, а не дискретные фрагменты.



Из частного письма З.А. Каменского

(23 ноября 1984 г.)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Прежде всего надо разъяснить название этой книги и ответить на вопрос: что такое «история философии как наука»?

Само понятие «история философии» многозначно и может употребляться по крайней мере в трех смыслах.

Во-первых, это процесс развития философского знания, фиксируемый в документах — философских сочинениях. Диалоги Платона, «Метафизика» и другие сочинения Аристотеля, «О природе вещей» Лукреция, «Новый Органон» Бэкона, «Размышления о методе» Декарта, «Критика чистого разума» Канта, «Система трансцендентального идеализма» Шеллинга, «Наука логики» Гегеля и т. д. и т. п. — вот где зафиксирован этот процесс.

Во-вторых, историей философии называется совокупность сочинений, фиксирующих (воспроизводящих) отдельные (вплоть до конкретного мыслителя или даже отдельных его взглядов) периоды историко-философского процесса в различных странах или регионах. «История философии» У. Теннемана, «Лекции по истории философии» Гегеля, «История новой философии» К. Фишера, «Очерк истории философии» Ф. Ибервега, многочисленные сочинения подобного рода различных авторов конца XIX и XX вв. (в том числе и два опыта, предпринятых советскими авторами: «История философии», задуманная как семитомное издание, из которого в свет были выпущены лишь первые три книги, и «История философии» в шести томах) — вот что составляет историю философии во втором смысле этого понятия. Ее можно назвать историографией (историописанием) философии.

И есть третий смысл истории философии, о котором надо поговорить подробнее.

Мы обнаруживаем, что во многих историко-философских (во втором смысле) текстах, кроме фиксации феноменов историко-философ-
ского процесса (такой-то мыслитель по такому-то поводу думал то-то и то-то), содержится и элемент рефлексии относительно историографирования философии: зачем, собственно, нужно это историографирование, каковы свойства и особенности историко-философского процесса, каковы методы его воспроизведения и т. п.? Еще Аристотель в «Метафизике» не просто приводил мнения предш-ествующих философов по интересующему его поводу (четыре причины), а ставил перед этим сообщением определенную цель, выходящую за пределы данного сообщения. Придя в результате теоретических изысканий к проблеме четырех причин, он написал: «Вопрос об этих причинах был, правда, в достаточной степени рассмотрен у нас в книгах о природе, но все же привлечем также и тех, которые раньше нас обратились к исследованию вещей и вели философские рассуждения об истинном бытии... Если мы переберем их учения, от этого будет некоторая польза для теперешнего исследования: или мы найдем какой-либо другой род причин, или будем верить тем, которые указываются в настоящее время»1. Здесь содержится не только описание мнений философов о «четырех причинах», но и дана мотивация самого обращения к историко-философскому экскурсу — исследованию вопроса о четырех причинах. Это в свою очередь показывает, что историко-философский экскурс имеет значение для обоснования теории: с помощью этого экскурса Аристотель надеется либо найти новые сведения о четырех причинах, либо укрепиться в своем мнении о них, сформированном на основании предшествующего теоретического рассуждения.

В данном случае мы сталкиваемся с тем, что в историко-философ-


ском
(понимаемом во втором смысле) рассуждении, помимо воспроизведения мнений философов, обнаруживается рефлексия относительно самого процесса историографирования.

Этот элемент рефлексии со времен Аристотеля входил в состав историко-философских описаний многочисленных античных и средневековых авторов, а в Новое время, постепенно усиливаясь и становясь все более и более содержательным, составил существенную часть историко-философских текстов. Именно такое значение приобретает рефлексия в сочинениях авторов XVIII века А.Ф. Деланда и И.А. Эберхарда, а в трудах Х.А. Тидемана, В.Г. Теннемана, И. Бруккера и других появляется специальный раздел, предваряющий собственно историко-философское изложение, в котором дается рефлексионный материал. Так, например, в сочинении Теннемана «Grundriss der Geschichte der Philosophie» (первое его издание вышло в свет в 1812 г.) раздел под названием «Общее введение. Первая часть» посвящен «понятию, объему, методу, ценности, раздроблению, истории и литературе по истории философии». Такое же теоретико-методологическое введение имелось и в книге Сохера (Socher. Grundriss der Geschichte der Philosophisсhen System. Mьnchen, 1802), широко используемой русскими авторами. Гегель предваряет свое изложение истории философии обширным «Введением в историю философии», где уточняется «понятие истории философии» и «отношение философии к другим областям»2.

Кроме того, в свет выходили сочинения (по преимуществу в послекантовской немецкой литературе), уже полностью посвященные рефлексии по поводу истории философии. Так, публикуются работы кантианца Х. Хайденрайха («Идеи о революции в философии, которую произвел Кант, и особенно о его влиянии на историю философии», 1791), К. Рейнгольдта («О понятии истории философии», 1791), Г. Фюллеборна («План истории философии», 1791), Г. Гесса («О понятии истории философии», 1794), И. Громана («Что такое история философии», 1798 и «О понятии истории философии», 1799), Х. Вейсса («О способах трактовки истории философии в университетах», 1799).

Так родилась третья история философии, содержащая рефлексию о второй истории философии, причем это была рефлексия с совершенно неограниченным диапазоном содержательных элементов, рефлексия об истории философии вообще. Подобного рода литература имела собственное содержание, ее тематика в принципе отличалась от той, которая была характерна для сочинений по второй истории философии. В самом деле, лекции по истории философии Гегеля включают в себя описание философских идей мыслителей от Фалеса до Аристотеля (первый отдел), от софистов до сократиков (второй отдел), Платона и Аристотеля (третий отдел) и так далее, вплоть до Шеллинга, современника и друга юности этого мыслителя, а также изложение собственной философии автора данного труда. Сочинение К. Фишера «История новой философии» представляет собой многотомное издание, первый том которого посвящен Декарту, второй — Спинозе, третий — Лейбницу и т. д. Но, как мы уже видели на примерах Теннемана, Сохера и Гегеля, тематика теоретических введений к подобным историографическим сочинениям в значительной степени отличается от основного содержания последних. Посвященная рефлексии об историографии философии, третья история философии и называется: история философии как наука.

Существуя с конца XVIII в., эта наука породила большую специальную литературу. Немецкому исследователю Лутцу Гельдзетцеру потребовалось 240 страниц убористого типографского текста, чтобы охарактеризовать подобного рода сочинения, относящиеся лишь к XIX в. и к тому же увидевшие свет только в Западной Европе; при этом автор сделал акцент на немецкой традиции3. Книга эта состоит из двух частей: 1. Theil. Die Entwicklung der Theorie der Philosophiegeschichte; 2. Theil. Die Systematik der Problemstellungen der Theorie der Philosophiegeschichte4.

В XX в. публикация подобного рода литературы осуществлялась в еще больших масштабах. Здесь мы обнаруживаем множество имен разных авторов, десятки и сотни поднятых ими проблем и предложенных читателю теоретических построений.

В терминологическом отношении наименование этой историко-философской дисциплины еще не устоялось. Только по терминологии Гельдзетцера это и «теория истории философии», и «наука истории философии», и «теория историографии (Beschreibung) истории философии». А какой разнобой обнаруживаем мы в терминологии и теоретических построениях, принадлежащих описываемым им авторам, и до какой степени этот разнобой усилился уже в XX в.!

Итак, зародившаяся в конце XVIII столетия наука истории философии интенсивно развивалась все эти два века. При этом важно иметь в виду еще одно обстоятельство. С момента появления данной науки сама историография философии разделилась на два вида: эмпирическую, которая действовала по старинке, не обращая внимания на возникновение новой науки, предписывающей историографии определенные нормы, и научную, которая, анализируя историко-философский процесс, воспроизводила его с учетом этих норм.

Такая ситуация сложилась на Западе. А что происходило у нас, в России? Вот вопрос, перед которым стоим мы, и именно к нему имеет непосредственное отношение понятие «история философии как наука в России XIX–XX вв.», которое мы и вынесли в заголовок нашей книги.

Обращение к разработке заявленной темы возможно с различных теоретических позиций, в соответствии с которыми по-разному осуществляется и систематизация отличающихся друг от друга типов рефлексии об историко-философском процессе и его историографии. В настоящее время существует множество такого рода систематизаций. Применительно к XIX в. о них писал упоминавшийся уже Гельдзетцер.


В XX столетии их появилось во сто крат больше. Одну из них предложил и автор этих строк в своей работе «История философии как наука» (М., 1992). По этой систематизации, история философии как наука имеет следующую структуру: пропедевтика истории философии как науки, которая устанавливает субординацию ее частей; учение о закономерностях историко-философского процесса (детерминация происхождения и развития философского знания; единство историко-философского процесса; дивергентность философского развития; кумулятивность историко-философского процесса); учение о целях (внутренних и внешних) и формах (логико-теоретической, национальной, в виде системы отдельного мыслителя) историко-философского исследования; учение о его методологии (с неопределенным содержанием). В качестве раздела, не входящего в собственную структуру этой науки, можно указать также и на ее историографию, историографию истории философии как науки, которую не следует смешивать с историографией историографии истории философии.

Работа по формулированию основных положений истории философии как науки, а еще в большей степени применение этих положений для выработки норм историографии и практическая реализация этой задачи — все это было содержанием изысканий множества ученых. Проводя эти изыскания, они исходили из того, что существует некая «философская история философии», отличающаяся от эмпирической; задачей же их исследований оставался поиск ответов на вопросы о том, что представляет собой эта история и каковы практические выводы, которые можно сделать из полученных ее определений. Подобные исследования проводились в самых разнообразных формах; для них избирались проблемы, связанные с разными структурными элементами истории философии как науки; проблемы же эти то изучались в виде своеобразного единства, в их совокупности, то рассматривались изолированно; при этом исследователи иногда обнаруживали стремление к некоторой систематизации. И т. д. и т. п. Словом, такого рода работа, которая прежде всего осуществлялась в первой половине XIX в., была продолжена и во второй его половине. Итак, наша задача состоит в том, чтобы изучить, как


она велась в России с самого зарождения истории философии как науки, изучить историю этой особого рода историко-философской литературы.

Как уже было сказано, данную задачу можно решать по-разному. Мы будем делать это, отталкиваясь от только что изложенного нами подхода к систематизации и структурализации истории философии как науки, что даст нам возможность, во-первых, сохранить всю индивидуальность теоретика, высказавшего ту или иную концепцию истории философии как науки, все особенности его мнений, а во-вторых, выявить содержащиеся в этих концепциях структуры, которые еще только созревали и, по существу, были еще неведомы автору, так что в какой-то степени здесь обнаруживается «синдром Журдена»: мыслитель сам не знает, что он говорит «прозой» современной структуры истории философии как науки.

Что касается материала, который мы будем привлекать в ходе нашего изучения, то здесь очень важно указать на следующее обстоятельство. Мы будем иметь в виду только специальные сочинения по нашей теме, по истории философии как науке. Об этом важно сказать потому, что, вообще говоря, тема эта так или иначе включена во все конкретные историко-философские работы. В скрытом виде проблемы этой науки затрагиваются при изучении идей, школ, направлений, а также в обзорных курсах истории философии. Но этот материал огромен по объему, и его непосредственное использование не отвечает нашей задаче, ибо в таком скрытом виде он очень неопределенен, допускает множество толкований, уводит от генеральной темы в область историко-философской конкретики. Поэтому мы будем уделять внимание только тем сочинениям, которые могут считаться специальными для изучаемой нами дисциплины — истории философии как науки.

Как уже говорилось, первые шаги эта новая наука делала на Западе в конце XVIII — начале XX столетий. Россия чутко следила за происходящим и стремилась ассимилировать западные теоретические достижения в собственной литературе. Делал она это очень быстрыми темпами: первые результаты относятся уже ко второму десятилетию XIX в. И, как всегда происходит в подобных случаях, ассимиляция эта не становилась простым воспроизведением заимствованного: ведь подобное возможно только как текстуальное — как перевод. Всякая иная ассимиляция неизбежно есть и интерпретация. Как происходила эта ассимиляция-интерпретация на русской почве, мы и должны выяснить.

Существуют два способа изложения этой истории: либо прослеживать филиацию идей (проблем), либо двигаться от персоналии к персоналии. Первый способ очень привлекателен. Он дает возможность подать весь материал лаконично, пренебречь всем второстепенным, несущественными нюансами личных точек зрения и показать изменения, происходившие в идейном содержании концепций.

Однако в этих преимуществах заключены и недостатки. Такой метод не дает возможности отобразить процесс развития идей в его объективном содержании, рассматривая их детально, в их исторической конкретности. Способ изложения материала по идеям пригоден тогда, когда живой процесс уже изучен и мы занимаемся обобщением того, что нам уже известно в деталях. Но у нас нет подобного знания процесса вызревания истории философии как науки на русской почве. Мы впервые предпринимаем такого рода описание. Может быть, впоследствии, когда этот процесс будет изучен в деталях, придет пора обобщенного изложения его по отдельным проблемам. Сейчас же мы за единицы отсчета примем персоналии, сознательно идя на то, что проблемы будут повторяться, что детали будут искажать общую линию развития, что индивидуальность ученых будет превалировать над общими моментами изучаемого процесса.

Книга наша будет состоять из трех частей. В первой мы рассмотрим историю литературы по истории философии как науке в России с начала XIX в. вплоть до 1917 г., когда резко изменились и проблематика, и важнейшие точки зрения; вторая и третья части будут посвящены истории подобной литературы в советские времена — с 1917 по 1943 гг. и с 1953 г. до 80-х годов, соответственно.

Примечания



1 Аристотель. Метафизика. М.— Л., 1934. С. 23.

2 См.: Гегель Г.В.Ф. Лекции по истории философии. Кн. I. Соч. Т. IX. М., 1932.

3 Geldsetzer L. Die Philosophie der Philosophiegeschichte in XIX Jahrhundert [Философия истории философии в XIX веке]. Meisenheim-am-Glan, 1968. Второй титульный лист этого издания имеет добавление: Zur Wissenschaftstheorie der Philosophiegeschichtsbeschreibung [К научной теории исторографии истории философии].

4 1. Theil. Die Entwicklung der Theorie der Philosophiegeschichte; 2. Theil. Die Systematik der Problemstellungen der Theorie der Philosophiegeschichte [Первая часть. Развитие теории истории философии. Вторая часть. Систематика постановки проблем теории истории философии]. Во французской философской литературе имеется книга, по своей тематике аналогичная исследованию Гельдзетцера: Braun L. Histoire de l3histoire de philosophie [История истории философии]. P., 1973.

СОСТОЯНИЕ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИОГРАФИИ
ИСТОРИИ ФИЛОСОФИИ

Уже со второй половины XVIII в. в России стала создаваться отечественная литература по истории философии, и к первым десятилетиям XIX столетия в этой области были достигнуты немалые успехи. Русские читатели — как ученые, так и просто люди образованные — имели все возможности ознакомиться с ходом многовекового историко-философского процесса.

Во второй половине XVIII1 и в начале XIX вв. на русский язык был переведен целый ряд обзорных трудов по истории философии2, а также оригинальные сочинения многих философов3. На основе этого знакомства стали появляться многочисленные и объемные работы по истории философии, для которых было характерно четкое структурирование рассматриваемых проблем. Так, об античной философии говорилось в систематических курсах истории философии А. Галича и И. Давыдова4,
в историко-философских экскурсах Б. Салтыкова, П. Георгиевского,
В. Перевощикова, А. Мерзлякова, Ф. Удена, И. Финке5.

В отношении к античности со всей очевидностью проявлялись различные установки авторов. Если естествоиспытатель и медик Уден отказывался терять время на рассмотрение «новоплатонических глупостей в терапии», а в журнале Галенковского «Корифей» высказывалось мнение о том, что «аристотелевская философия, может быть, самая нелепая в целом составе», то орган русских мистиков «Сионский вестник» ставил Платона в пример «вольнодумцам.., называющим себя философами» (имелись в виду Вольтер, Руссо и Гольбах)6.

Античный материализм критиковали не только мистики, сторонники религиозной философии, но и авторы, близкие к опытной науке. Объясняется это тем, что этим авторам, стремившимся защищать права последней и пропагандировать ее, античная мысль представлялась излишне умозрительной и имевшей слишком слабую опытную базу7. Так, например, относился к античному материализму И. Ертов (отдавший также дань обывательским представлениям об этике Эпикура как о морали разврата) и Т. Осиповский. В некоторой мере то же самое относится и к И. Двигубскому, который отмечал ограниченность экспериментальной базы античной науки, хотя и отзывался с симпатией об античных материалистах Фалесе, Анаксимене, Левкиппе, Демокрите, Лукреции (его поэму он называл превосходной). С благосклонным индиффирентизмом относились к этой ранней форме материалистической философии и такие сторонники опытной науки, как Ф. Уден,
Н. Щеглов, журнал Галенковского, а тяготевший в общефилософских вопросах к кантианству А. Стойкович и идеалисты А. Галич и И. Буле выступали с критикой античного материализма8.

Несколько особняком по своим подходам стоит анонимный «Разговор между Лукрецием и Посидонием о бытии бога». Особенность этого сочинения заключается в том, что, на первый взгляд, его автор как будто принял сторону религии. В то же время, выступая от имени Лукреция, он так умно защищает учение Эпикура, а говоря от имени Посидония, столь глупо излагает религиозное учение, что читатель скорее проникался материалистическими и атеистическими, нежели религиозными идеями. И хотя автор отмечал, что в споре победил Посидоний, невольно возникало подозрение, что на самом деле он стоял на стороне Лукреция и использовал такого рода мимикрию для пропаганды материализма. Но уж конечно прямой пропагандой этики и атеизма Эпикура было опубликование В. Олиным перевода отрывков из книги «Moral d`Epicure, par Batteux», в которой излагалось учение великого античного вольнодумца9.

О средневековой философии также говорилось в общих курсах истории философии. Кроме того, Уден дал высокую оценку арабской философии и, в частности, учению Ибн Сины, «неправильно именуемого Авиценной»10.

По отношению к средневековой схоластике русская литература в целом сохраняла тот же критический настрой, что и к античной философии, отмечая, впрочем, ее известные заслуги. Так, Галич, хотя он и был склонен видеть в схоластике «хорошую сторону», в общем связывал ее господство с периодом упадка философии. Уден считал, что «схоластическая философия» в известном смысле «послужила... к изощрению умственных способностей и сохранила навык к умозрению».


В то же время он утверждал, что схоластика «причинила величайший вред ложным (в плане присущего ей антиэмпиризма, абсолютной умозрительности. — З. К.) направлением умов»11. Большинство же авторов категорически отвергало схоластику как учение, погрязшее в пусто-
словии, отошедшее от эксперимента, подавляющее всякую свободу мысли, отстаивающее бессмысленный философский реализм, т. е. идеализм. В таком же духе оценивал схоластику и журнал Галенковского «Корифей». Схоластики, говорилось в одной из статей этого журнала, «впали... в такое заблуждение, что начали всем отвлеченным идеям приписывать бытие или почитать оные действительными существами, независимо от вещей». Выступая против теории «врожденных идей», журнал связывал ее со схоластической традицией и в этой связи высоко оценивал сенсуализм Локка — Кондильяка.

Столь же отрицательно относились к схоластике физики Н. Щеглов и И. Двигубский. Щеглов, который, подобно Салтыкову, отмечал, что «в первые времена владычества пап Аристотелева философия была худо понята, а еще хуже истолкована», писал, что средневековая схоластика «так тесно соединена была с догматами западной церкви, что не позволено было ни одному здравомыслящему судить о вещах иначе, нежели требовали суеверные перипатетики». Журнал Двигубского «Новый магазин естественной истории» считал, что Европа дремала «под игом схоластической философии», под «игом перипатетизма», когда процветали «пустые умозрения и бесполезные словопоучения, нелепость схоластических тонкостей» и что были «времена невежества». Отметим также, что П. Георгиевский и В. Перевощиков критиковали и отвергали определение прекрасного, данное не только Платоном и Аристотелем, но и Августином12.

С большим интересом к взглядам философов эпохи Возрождения (Бруно, Кампанелла, Телезио и др.) относились А. Галич, П. Лодий,
И. Ератов, Н. Щеглов13.

Гораздо обстоятельнее было знакомство русского общества с философией Нового времени. Стойковичу принадлежит общефилософ-


ская квалификация системы Декарта, которого он причислил к идеалистам и объединил в одну группу с Беркли и Юмом. Другие авторы давали лишь общую оценку роли Декарта в развитии опытной науки и подчеркивали значение его космологических идей. Большие заслуги Декарта в развитии опытной науки отмечали П. Лодий и В. Котельницкий. С уважением, хотя и критически, отзывался об этом философе Н. Щеглов; А. Галич и И. Ертов, также высоко оценивая его творчество, главным образом выделяли его космологические идеи. И только священник И.А., выступивший против коперникианства во имя защиты библейской космогонии, «разносил» идеи Коперника, Галилея, Кеплера, теорию «вихрей» Декарта, взгляды Ньютона14. (О философии Бэкона см. ниже.)

Философию Лейбница реже рассматривали как таковую и чаще — как форму опытной науки (в первую очередь имея в виду открытия философа в области математики). И. Ертов писал о Лейбнице как об авторе одной из систем происхождения миров, а В. Котельницкий,


П. Лодий, И. Двигубский ставили его имя в один ряд с именами других выдающихся представителей опытной науки. Лишь А. Галич, симпатизировавший идеализму немецкого философа, видел в нем мыслителя, который подорвал «корень» спинозизма и соорудил «на развалинах такую храмину, в коей бы умозрение, нравственность и вера могли жить мирно и дружелюбно»15.

Квалификацию систем Беркли и Юма как идеалистических дал


А. Стойкович, а Ф. Уден объявлял этих философов (как и Канта) ответственными за то новое, характерное для конца XVIII — начала XIX вв., направление умов, в соответствии с которым признавалось, что естественные и философские науки вышли за ограниченные «пределы опытности» и что они «были... составляемы и обрабатываемы не по законам природы, чувствами постигаемыми, а по составлению из чистого ума почерпаемому (a priori)». П. Лодий относил Беркли к той же категории философов, к которой принадлежал и Лейбниц, а взгляды Юма излагал объективистски16.

Большой интерес проявила русская литература к немецкому классическому идеализму, и это вполне понятно: ведь философия Канта — Фихте — Шеллинга была новейшим этапом развития философии. В России Фихте привлек к себе меньшее внимание, чем Кант, не говоря уже о Шеллинге17. Следует отметить, что симпатии к философии Фихте выражались главным образом в том факте, что на русский язык переводились многие работы иностранных авторов, посвященные этому мыслителю. Пропаганде философии Фихте послужила также публикация в 1813 г. его сочинения «Яснейшее изложение, в чем состоит существенная сила новейшей философии». Такое же значение имел сочувственный некролог, посвященный Фихте, переведенный из «Французской газеты» и опубликованный в год его смерти (1814), где Фихте рассматривался как патриот, сторонник религии и антагонист французских материализма, деизма и атеизма. Положительная характеристика философии Фихте давалась и в отрывке из сочинений г-жи Сталь, которая, как известно, критиковала Канта «справа» — за недостаточную религиозность. Фихте и Шеллинг противопоставлялись здесь Канту, дуалисту и агностику, как фигуры, знаменовавшие собой движение философии вперед. «...Прежде Фихте, — говорилось в статье, — ни один философ не довел системы идеализма до столь глубоко ученой тонкости; он из деятельности души произвел целую вселенную». В литературе того времени имелось несколько более или менее объективистских изложений взглядов Фихте, индифферентных упоминаний его имени и рекомендаций по поводу его сочинений.

Защищая Фихте от весьма туманной и бессодержательной критики Давыдова (публиковавшегося под псевдонимом «Богатырев»), в журнале «Благонамеренный» (1821) с полемическими статьями выступил некий анонимный автор, который, кроме всего прочего, упрекал критика за то, что в читаемом им курсе тот доводил изложение истории философии лишь до Канта, игнорируя Фихте, Шеллинга и Гегеля. Впрочем, журнал «Вестник Европы», в котором печатался Давыдов-Богатырев, уже на следующий год после того, как состоялась указанная полемика, сам выступил в качестве сторонника немецкого идеализма и противника французской философии. Редактор журнала Каченовский причислил Фихте, Канта и Лейбница к выдающимся умам. Упоминания о Фихте мы находим в статье «Друг юношества» и в гимназическом курсе философии Якоба, который рекомендовал сочинения Фихте для чтения в числе прочих источников по курсу «естественного и народного права». Наконец, в своей «Истории философских систем» философию Фихте изложил Галич. Отметив ее недостатки, он вместе с тем, хотя и не очень отчетливо, указал на ее диалектичность, что было весьма редким для того времени явлением.

Наряду с этой более или менее апологетической линией имели место и критические выступления, относящиеся не только к самой философии этого мыслителя, но и к немецкому классическому идеализму вообще, в число крупнейших представителей которого Фихте, несомненно, включался. Интересно, что уже первое (1802) из известных нам упоминаний имени этого немецкого философа в русской литературе XIX в., как и другие, более ранние высказывания о нем в переводных работах, носило критический характер. Так, Шпренгель, рассматривая «критический идеализм» Фихте — Шеллинга, критиковал этих философов за «невежество в эмпирических познаниях». В переведенной Дашковым с французского статье о философии Канта — Фихте говорилось, что они «трудны», «темны» и что «нельзя еще утвердительно сказать, приобретала ли философия пользу от... споров», ведущихся вокруг проблем, поставленных Кантом и обсуждаемых Рейнгольдом, Шульце и Фихте.

Критическую позицию по отношению к Фихте занял журнал Буле «Московские ученые ведомости». В 1806 г. журнал поместил рецензию на книгу Фихте «Об истинном свойстве ученого», в которой разбиралась его философия вообще. «Учение о науке», или «наука наук» (так, видимо, в журнале переводили термин Фихте «Wissenschaftslehre», который в современной литературе принято переводить на русский язык как «наукоучение»), и разъяснение этого учения были изложены
немецким философом «...методом, которого форма, терминология
напоминают времена схоластиков». Сначала, говорится в рецензии, фихтеанство вскружило голову многим, но «потом... знатоки в философии рассмотрели систему его основательнее, открыли главные ошибки и неудовлетворительные положения оной». В силу этого и в результате знакомства с системами Шеллинга и других философов, а также благодаря некоторым внутриполитическим событиям, говорилось в рецензии, «наука наук г-на Фихте почти уже забыта». Хотя в этой статье детально и не вскрывалась несостоятельность фихтеанства, в ней оно было охарактеризовано как устаревшее и схоластическое учение18.

Несколько замечаний по поводу философии Фихте сделали польский философ И. Снядетский и И. Давыдов. Среди опубликованных в русских журналах переводов работ, в которых разбирались системы немецких идеалистов, следует отметить также статью Ансильона «О новейших системах метафизики в Германии», где давалась весьма содержательная критика учения Фихте. Наконец, хотя и с разных позиций, были подвергнуты критике этические и эстетические взгляды Фихте. Так, критик Канта «справа» З.Савицкий утверждал, что Фихте «впал в совершенный формализм» и завершил кантовский эгоизм в этическом учении. И. Войцехович, отстаивая мысль о том, что прекрасное в природе выше прекрасного в искусстве, переходил от критики субъективизма фихтеанской эстетики к критике его субъективного идеализма вообще: «...Так называемый мир идеальный, — замечал Войцехович, опровергая Фихте, — есть отражение мира, внешним чувствам подлежащего»19.

О «Науке логики» Гегеля писал в своем курсе Галич, рассматривая ее в качестве приложения учения Шеллинга к логике. В нем он также упоминал работу Гегеля «Различие между системами философии Фихте и Шеллинга» и говорил о «Критическом журнале философии», который совместно издавали Гегель и Шеллинг. О Гегеле упоминалось и в полемике, которую в журнале «Благонамеренный» вел Давыдов-Богатырев, и в сочинениях В. Одоевского20.

Однако наибольшее внимание привлекла к себе материалистическая и деистическая философии Нового времени. Она рассматривалась русскими авторами весьма подробно, особенно две ее школы: английская (Бэкон, Гоббс, Гартли, Пристли и тяготевший к материализму деист Ньютон) и французская (Д`Аламбер, Гельвеций, Гольбах, Дидро, Ламетри, Робине, Кабанис, а также близкий к материализму Бонне), хотя не были забыты ни Спиноза, ни Гассенди, ни даже малозначительные с точки зрения их влияния на развитие философии проявления материализма в трудах немецких медиков К.И. Виндишмана и И.Ф. Аккермана.

Большинство авторов, высказывавшихся о Бэконе, в качестве главной его заслуги отмечали решительное отрицание им схоластики и создание основ для развития опытной науки и эмпирической философии. Неудивительно, что подобные суждения о Бэконе высказывали прежде всего деятели русского естествознания (И. Двигубский, Т. Осипов-
ский, А. Стойкович, Н. Щеглов, Ф. Уден, В. Котельницкий, М. Павлов)21. Не менее высоко ставили Бэкона и представители общественных наук, в том числе и специалисты-философы: историки философии (А. Галич и И. Давыдов), логики (П. Лодий и П. Любовский), эстетики (В. Перевощиков и В. Григорович, журнал Галенковского)22. В эти годы было напечатано несколько, правда, сравнительно малозначительных, отрывков из сочинений Бэкона, а также из сочинений зарубежных авторов, положительно относившихся к его творчеству23.

История английского материализма более поздней эпохи не нашла широкого освещения в сочинениях русских авторов, но все же из отечественной литературы русский читатель мог узнать о творчестве Гоббса, Пристли, Гартли. Большинство авторов упоминало об английских материалистах лишь в связи с изложением истории философии. Некоторые из них, например, Галич, осуждали материализм вообще или даже резко критиковали Гоббса как атеиста и теоретика естественного права. Наиболее непримиримо относились к английскому материализму и особенно к теории естественного права Гоббса представители официальной идеологии. Граф Хвостов поносил не только вольнодумца-атеиста, но и его духовных отцов, в числе которых называл и «Гоббезия». Клеврет Магницкого и его помощник в деле разгрома Казанского университета Г. Городчанинов «ниспровергал» теорию естественного права цитатами из Евангелия и сочинений церковных писателей. Выступая против идей равенства, народоправия, обосновывая необходимость и богосообразность монархии и повиновения народа, Городчанинов всячески разносил «лжемудрецов», «лжеучителей» и среди них в числе первых Гоббса: «Вот пагубная система так называемой философской науки естественного права»24, — писал он. Журнал Буле, критикуя материализм Кабаниса, возлагал известную долю ответственности за атеистические тенденции учения французского материалиста на его предшественников, а среди них назывался и Гоббс25.

С пристальным вниманием изучали русские авторы французский материализм XVIII в. и развивавшийся параллельно ему деизм Вольтера — Руссо. Общая картина отношения русской мысли к французскому материализму такова: резкая критика со стороны официальных идеологов, видевших в нем главного идейного врага из числа врагов зарубежных; критика со стороны деистов, сопряженная с признанием отдельных идей и попытками популяризовать сочинения представителей этой школы; вынужденное молчание со стороны материалистов —сторонников энциклопедистов, идеи которых не только принимались, но и разрабатывались в бесцензурных философских работах.

С ожесточенной критикой французского материализма выступали известные официальные идеологи: епископ Калужский и Боровский Феофилакт Магницкий, Невзоров, Кондорский, Городчанинов и др. Силы реакции не полагались в данном случае только на себя и использовали переводы сочинений иностранных авторов, которые «разносили нечестивых» французских мыслителей26. Авторы этих книг и статей критиковали и французский материализм в целом, и его крупнейших представителей.

С критикой французского материализма выступили и просветители-идеалисты (А. Галич, П. Любовский), и деисты (И. Пнин, П. Гамалея, Д. Куницын, В. Измайлов, И. Войцехович)27. Но эта критика существенно отличалась от той, под знаменем которой выступала официальная идеология. И дело здесь не только в ином тоне, но, главным образом, в том, что деисты, критикуя взгляды французских материалистов, солидаризировались с рядом их идей. Так, Галич, критиковавший французский материализм в «Истории философии», рассматривал в своем сочинении по эстетике идеи Дидро и его последователей наряду с идеями Баумгартена и Канта как определенный этап в истории этой науки, как «период смысла и логических его соображений». Деист
И. Пнин избрал эпиграфом к своей «Оде на правосудие» слова Гольбаха: «Правосудие есть основание всех общественных добродетелей».
Он опубликовал в издававшемся им журнале перевод некоторых частей «Системы природы» Гольбаха, чего бы не сделал человек, видящий в идеях этой книги только заблуждения. В. Измайлов при общем критическом отношении к французскому материализму не мог не отметить достижений Гельвеция в области философии: «Гельвеций, имев несчастье быть обманутым своей теорией умов, имел, однако, славу доказать силу навыков и действий примером».

Многие авторы, хотя и не были материалистами, выступали с одобрением некоторых материалистических идей. Так, с идеей Дидро о том, что красота природы выше красоты искусства, солидаризировался И. Войцехович, связывавший с этим положением свою трактовку понятия «эстетический идеал». Формалист в эстетике А. Гевлич пытался отмежеваться от понимания «идеала» Дидро, хотя и стремился использовать его как отправной пункт для своих построений. Рецензент книги «Основания геометрии» С. Гурьев, как и сам автор этой книги, стоявший за опытную науку и за материалистический сенсуализм, упоминал Д`Аламбера и Энциклопедию, а Ф. Уден напоминал о важнейшем материалистическом положении Гельвеция: «Причина ума (лежит. — З. К.) в образе телесной организации, и руки человеческие превозносят душу человеческую над душою животных». И. Двигубский относил Ламетри к лучшим умам человеческим, а П. Любовский (последователь профессора Харьковского университета фихтеанца-шеллингианца, И. Шада) соглашался с автором «Системы природы» в том, что «самый разум производят от мозга». Автор универсального гимназического курса философии Л. Якоб не побоялся в рекомендательном списке литературы по психологии указать наряду с другими источниками сочинения Ламетри, Гельвеция и Кабаниса. Важное значение для пропаганды материализма имела заметка, помещенная в «Вестнике Европы», в которой рассматривалось «Рассуждение о существах организованных» Ламетри. В этой заметке сочувственно излагались идеи философа о происхождении человека и о значении прямой походки в эволюции человека28.

скачать файл


следующая страница >>
Смотрите также: