misle.ru страница 1страница 2 ... страница 8страница 9
скачать файл

Annotation


Если трое в лодке (не считая собаки) путешествовали по Темзе и узнали много нового о своей родной Англии (см. Джером К. Джерома). то спустя столетие тринадцать австралийских туристов отправляются в путешествие вокруг света и тоже узнают немало поле того о жизни народов мира (см. М. Бейла). Но главное знание, которое жизнерадостная чертова дюжина выносит из поездки, — это то, что мир, по которому они путешествуют, всего лишь большой музей и его главные экспонаты — люди. Мюррей Бейл1234567~~~

notes123456789101112131415161718192021222324252627282930313233343536373839404142434445464748495051525354555657585960616263646566676869707172737475767778798081828384858687888990919293949596979899100101102103104105106107108109110111112113114115116117118119120121122123124125126127128129130131132133134135136137138139140141142143144145146147

Мюррей Бейл
Ностальгия

Маргарет Сицилия — если только я когда-либо туда попаду — обладает двумя преимуществами: там природа человеческая предстает столь же своеобразной и столь же курьезной, как и природа растений и камней. Стендаль



1


26 августа: странные ощущения! Наконец-то турбины стихли, металлический посвист умолк, вибрация в горизонтальной плоскости, втиснувшая их в кресла, словно могучая рука, сменилась ровным вертикальным нажимом и относительным безмолвием земли. Все сидели притихшие, вроде как пришибленные. Гул и тряска еще давали о себе знать — пройдет не один час, прежде чем ощущение позабудется. Пока же пассажиры смотрят в пространство скорее тупо, нежели осмысленно. Подперев подбородок ладонями. А снаружи повсюду — бетон цвета брезента, в разводах горючего. Подползла канареечно-желтая автотележка — непристойно раскоряченная, под холщовым тентом. Местные занимались своими делами — этак вальяжно, без спешки. Водитель, с ног до головы в хаки, управлялся одной рукой. Подбородки утыкались в ладони. Большинство членов группы уже летали международными рейсами, но странное ощущение не сглаживалось. Странным казался сам конечный результат. Там, снаружи, начинались окраины чужой страны, знакомой лишь по описаниям (опасениям?), фотографиям и контурам на карте. Столько всего предстоит увидеть; вот-вот, буквально сейчас. Однако ж схватывать первые впечатления пассажиры не могли — либо не хотели. Физически они были здесь — и смутно это сознавали, — но ощущения пространства-времени остались там, позади, в пункте отправления или, может быть, в какой-нибудь точке по пути следования; как знать — нагонят ли? Полосы зеленого дерна и серого бетона, и вечные бархатницы: да там, снаружи, их несколько дюжин вьется! Кремовый прямоугольник слева, и неизбежная серебристая крыша, и еще одна — изогнутая. Дальше — размытые пурпурные холмы, сплошные морщины да складки, точно кусок ткани уронили, и чуть выше — взрытые кучевые облака. День выдался ясный. Но фрагменты его — неподвижные, заурядные — расставлены подальше друг от друга. Своего рода мозаика, вот только побитые плитки разрознены. Очень скоро она превратится в медленно оживающую фреску, и контуры постепенно прояснятся, но что делать с нечеткими либо просто недостающими кусочками? Им взяться неоткуда. Несколько домашних любимцев — кошки, далматин какого-то плантатора да чья-то черепаха в хвостовой части самолета — размышляли примерно о том же. Кэддоки, супружеская пара лет пятидесяти, сидели едва ли не позади всей группы. Дама перевела дух — не без труда, к слову сказать. — Типичный, самый обыкновенный аэродром, — сообщила она мужу. — Не слишком большой. Вон там — несколько винтовых самолетов… ангар… люди — идут сюда; вроде местные… лиц не вижу… собака… еще одна. — Собаки? — встрепенулся Кэддок, глядя прямо перед собой. — Собакам тут не место. Какой хоть породы-то? Это были овчарки — носы что наждачная бумага, кожа сухая, изъеденная экземой (зудящие нарывы и язвы), сами блохастые, бегают не иначе как трусцой и по широкой дуге, будто лисы. — Справа — бурая трава, — продолжала дама, не обращая на мужа внимания. — Зала ожидания не вижу. Ах нет, уже вижу… Позади них доктор Филип Норт закрыл книгу. На протяжении полета он несколько раз поднимал взгляд, когда грузный и бледный Кэддок пробирался в туалет, благословляя касанием руки каждое из кресел, а порою — и чей-нибудь затылок. На Кэддоке были темные очки, рубашка с открытым широким воротом и черный костюм из тонкого полотна. Пристегнутые на манер нагрудного патронташа фотокамера «Пентакс» и упаковка с запасными 75-миллиметровыми линзами наводили на мысль о каком-то сверхнавороченном пеленгаторе — этакий магический глаз! Фотоаппарат был упакован в черный кожаный чехол на кнопке, под стать Кэддоковым наручным часам — и глазам. В клиновидном вырезе рубашки кустились седые волосы, а вот макушка облысела. Долгий перелет проходил по большей части над водой. Если не считать вылазок Кэддока, Норт поднял взгляд едва ли не один-единственный раз — когда внизу вновь показалась земля. Он следил за тропами на водопой — эти завораживающие каракули, прочерченные зверьем, а порою встречалась и прямая желтая дорога, и все — часть земной коры с ее размытыми руслами, протяженными разломами, обнажениями породы и рудными жилами — этими древними как мир декларациями. Округу испещрили заросли терновника: что угри на желтушном лице. Норт опознал вулкан Лонгонот — этот стародавний нарыв на теле земли: тень самолета скользнула по склону и провалилась в чернильно-черный колодец кратера. Норт отрешенно дожидался, чтобы тень вынырнула обратно, — даже забеспокоился немного. Вынырнула, никуда не делась. Теперь миссис Кэддок приветливо заулыбалась Норту. — Вроде на месте — тьфу-тьфу-тьфу! — своеобразно представилась она. Остальные тоже вставали, неспешно осматривались, глядели беззаботно и предвкушающе. — Нет-нет, с ним все в порядке, — заверила миссис Кэддок, когда Норт предложил свою помощь. — Леон, пойдем-ка выбираться! Внизу, на летном поле, было холоднее, нежели обещали ясное небо и ландшафт. Ветер аэродромов, неизбежный, вездесущий, когтил лица; пары керосина словно бы исходили от далеких искусственных деревьев. Громко шелестя юбками и брюками, группа зашагала к терминалу — примерно в той же конфигурации, в какой занимала места в салоне самолета, даже проход между креслами неведомо как сохранился. Кэддоки и доктор Филип Норт шли «в хвосте». Здешний аэропорт, как и любой другой, оставался нейтральной территорией. Лишь уже выйдя за ворота и направляясь к столице, новоприбывшие понемногу ожили. Британского производства автобус был снабжен раздвижными окнами и невероятно длинным рычагом переключения передач. Дорогу по обе стороны обрамляли типично аэропортовские деревья, устойчивые к любым ветрам и явно посаженные не так давно; потом дорога резко свернула налево, и чужая страна открылась как на ладони — смотрите, оценивайте! Казалось, отдернули занавес: на экране идет какой-то зарубежный фильм, а они въезжают прямиком в декорации. А те сопротивляться и не думают. В земле возились женщины: при виде автобуса они даже не распрямились. Время от времени мимо проносились машины — послевоенные английские легковушки с кузовом типа седан, битком набитые представителями всех трех поколений. Пассажиры автобуса вертелись на месте, приникали к окнам, ерзали туда-сюда, лишь бы ничего не упустить. Сидящий впереди юноша взял на себя роль наблюдателя. — Смотрите-ка, баобаб — вон он, вон! И не ошибся. — Их еще называют «Друг путешественника», — сообщил кто-то. — У нас на севере их пруд пруди. Десятки обрюзглых баобабов тут и там: ишь раздулись, того и гляди лопнут — ни дать ни взять гигантские ананасы. — А вот и старушка мимоза. Надо же! Никогда бы не подумал… — Точно, она; глядите-ка! Позади автобуса какой-то местный старикан сверзился с велосипеда — никто и ухом не повел. — Акация, — возвестили впереди. Всегда найдется кто-то, знающий, как и что называется. Acacia melanoxylon. То есть акация чернодревесная. Для Леона Кэддока ландшафт сей же миг заиграл яркими красками, ощетинился восклицаниями — чтобы расслышать пояснения жены (ее звали Гвен), ему пришлось наклониться совсем близко. Баобаб (Adansonia digitata, адансония пальчиковая). Мимоза. А затем впередсмотрящий подался вперед и забормотал что-то себе под нос, быстро-быстро заморгал — и только тогда стремительно развернулся и указал пальцем. — Эвкалипты! И правда: у поворота дороги красовался роскошный экземпляр — прямо как в Рапалло! — облезший ствол и привычная груда мусора у корней. — А мы вообще из дома-то уезжали? — брякнул какой-то остряк. — Уважаемые пассажиры, проверьте ваши билеты! Пришлось посмеяться. Вдалеке возникли и другие: одинокие стригальные машины, точно старинные парусники, а на травянистых склонах «пасутся» купы эвкалиптов. — Эвкалипт шаровидный, — сказал кто-то, и в ответ раздался дружный гогот. Но человек не шутил. Это был Кэддок. Он повторил то же самое, громче: — Eucalyptus globulus. Казалось, они в родной стране, а все эти фрагменты с эвкалиптами, на краткое мгновение оправленные в медленно сдвигающуюся рамку окна, — точно традиционная картина маслом. И краски ровно те же: бурые, выжженные; и трава цвета мякины. О, этот желто-серый реализм! Того и гляди раздастся крик вороны или какаду, но нет. Впереди дорогу пересекла задрапированная в охряные одежды фигура — человек не то шел, не то плыл в окружении стада; коровы — грязные, неряшливые, с доисторическим отвисшим горлом — на первый взгляд бесцельно бродили туда-сюда, поднимая пыль. Незнакомец прошествовал в каких-то нескольких ярдах от громоздкого автобуса — но словно его не заметил: направился себе дальше, в каменистую пустыню. Голова его была наполовину выбрита, лицо раскрашено глиной, на лбу поблескивали украшения. Шел он, подстраиваясь к позвякивающему дрейфованию стада. Возможно, тем самым поступь его обретала исконное величие. Пассажиры примолкли и развернулись в креслах. Женщины вздохнули. Теперь замечены были и другие подробности. Древняя то была земля, непростая. Куда более неоднозначная, нежели казалось прежде. Здесь рос терновник, здесь колыхались океаны чужеродной травы, и семена разлетались, точно водяные брызги, и тут и там торчал соломенный конус хижины, отведенной под склад. А это что еще за дерево такое — крона размытая, по форме — равнобедренный треугольник со срезанной верхушкой, такого они в жизни не видели, а здесь на каждом шагу попадается? (Acacia Senegal, то есть акация сенегальская.) Постепенно эвкалипты стали казаться неуместными. Они ж сюда наверняка пересажены искусственно: некая часть их собственного прошлого, их родины — по этой самой причине про них стоит упомянуть на открытках. При въезде в столицу улицы мало-помалу заполнились проржавевшими велосипедами, этими стрекочущими механическими насекомыми, а еще старыми мотоциклами, тоже британского производства, многие с колясками. «Велосетты», и «ариэли», и даже случайный «пантер», и серебристые мотороллеры, и шипящие автобусы — все они сигналили, разгоняя пешеходов. Город был беспорядочный, с низкой застройкой. Отель путешественников располагался в самом высоком из зданий — есть чем гордиться.  

Дуг «Хэлло» Каткарт плавал туда-сюда, отрабатывая свой собственный вариант брасса; голова его, как метроном, то появлялась над водой, то исчезала, словно он переступал с пружины на пружину. Куда больше децибел исходило от его жены, коренастой и принципиальной. Разлегшись в шезлонге, она смачным шлепком втирала в бедра косметическое масло — ляжки так и ходили ходуном. Ненароком напрашивалась на сравнение Луиза Хофманн — стройная, спортивная, лет под сорок. Она поглядела на солнце, задорно склонив голову на плечо, и объявила, что купаться не полезет. Ее муж сидел рядом: читал свежий номер «Тайм» и то и дело поглядывал на воду. Вокруг стояли плетеные столики, официанты в белых пиджаках сновали с разноцветными напитками. С одной стороны зону бассейна защищало от стихий здание отеля L-образной формы, а с двух других — мощная терновая изгородь и бетонная стена. К стене прилепилась беседка, переделанная под вольер; внутри порхали крохотные черно-белые пташки, но никто так и не подошел рассмотреть их поближе — даже Филип Норт. Из-за стены доносились крики слепцов и торговцев фруктами. Каткарт выбрался — или, скорее, выполз — из воды и, красноглазый, принялся потрошить сумку «Квантас» в поисках полотенца. Нашел солнцезащитные очки и рухнул в шезлонг рядом с женой. Сколько дорожек он проплыл? Никак не меньше семи. — Девять дорожек отмахал, дорогая. Бэмс! Бац! Тоже мне, двойной кувырок в воздухе, тоже мне, прыжок согнувшись: доска трамплина вибрирует, как камертон, — любому на нервы подействует! И кто это так развлекается? Да вон, выпендрежник в гавайских шортах! На лужайку мелкой трусцой выбежала Шейла Стэндиш, одной рукой прикрывая глаза, — и разом расслабилась, узнав согруппников. На это ей потребовалась секунда-другая. Удивительно, как меняются люди, избавившись от одежды. Уж таковы мужчины: им ничего не стоит разгуливать в одних трусах по комнате, а здесь как-то неуютно себя чувствуешь. Наверху у Шейлы был припасен цветастый купальник, цельный, на косточках. Она прихватила его с собой как всегда — на всякий случай. Шейла знала: чем дольше она его не надевает, тем труднее будет заставить себя впоследствии. Сюда она взяла кофту и несколько открыток — надписать между делом. Устроилась Шейла рядом с Каткартами. В тени беседки кто-то шумно плюхнулся в шезлонг рядом с Филипом Нортом. Тот самый ныряльщик в шортах, изукрашенных тропическими цветами. Вообще-то Норт хотел пойти, так сказать, осмотреться, ну и оделся соответственно: в рубашку-апаш, хлопчатобумажные брюки и сандалии, — но долгий перелет, а возможно, что и события, ему предшествовавшие, утомили его до крайности. — Как жизнь? Я — Гэрри Атлас. Доктор Норт пожал протянутую мокрую руку. — Вот она, жизнь, э? — возгласил Атлас, оглядываясь по сторонам. — Собственно, ничего больше и не надо. Так? Прозрачные капли переливались и искрились на его груди под лучами солнца, сливались воедино и тоненькой струйкой стекали между ног. Губы посинели, купальщика била легкая дрожь. На запястье — здоровенные серебряные часы с пижонским черным циферблатом; под стеклом постепенно сгущалось крохотное белое облачко. Норт сочувственно покачал головой. Заметил он и другие свидетельства демонстративного равнодушия к воде. Похоже, равнодушие это нарочитое; возможно, что и просто позерство. На одном из пальцев поблескивало серебряное кольцо; под влажную резинку трусов парень затолкал пачку сигарет и коробок спичек! Норт заулыбался и едва сдержал смех. — Чего читаем? — перегнулся к нему Гэрри. Норт с улыбкой наблюдал, как тот схватил книгу мокрыми руками. — Блин! — буркнул Гэрри, переворачивая страницы. Годдард «Метод подъема на экстремальную высоту». Издание 1919 года. — Не читал, — сообщил он, оглядываясь на бассейн. — Это ты на борту почитывал небось? — Ну да, легкое чтиво в дорогу, — кивнул Норт, отшучиваясь. Но Атлас книгой не заинтересовался. Он наклонился поближе и, почти не размыкая губ, прошептал: — Слушай, если тут соскучишься, перебирайся к нам. У нас свободный шезлонг есть. С бабами познакомишься. Их тут целых три. Седобородый доктор Норт устало улыбнулся. — Ну ладно, вру, — поправился Гэрри, прижав руку к сердцу и глядя вверх, на небо. — Всего лишь две с половиной. И все — те еще стервы. Ну да какого черта? Если наклониться вперед, уши и шея наливаются краской. А на лбу проступают извивы кишечника. Глядя на молодое адамово яблочко, на шею породистого скакуна, Норт видел лишь потрясающе ровный загар, оттенок которого никак не зависел от кровяного давления: воплощение солнечной энергии, солярного мифа. На тыльной стороне руки бурно ветвились вены — так же, как и на шее. В дыхании ощущался привкус табака (сигареты без фильтра). — Ты местное пойло уже попробовал? Но не успел Норт ответить («Нет»), как Атлас внезапно вскочил на ноги. — Прыгай! — завопил он. — Ну же! Ухмыляясь до ушей и энергично кивая, он изобразил, будто хищно подкрадывается к девушке на трамплине. — Извиняй, — бросил он Норту. Сел, покачал головой. — Вот вам пожалуйста. Пикантная штучка! — Девушка уселась на край трамплина, развернувшись к ним спиной. — Видал, как у нее сиська из лифа вываливается? — Нет, — отозвался Норт. И тут же пожалел о сказанном. Тема его не занимала. — Одна только, не обе сразу, — объяснил Атлас. — У нее топ съехал на сторону. Фью-у! У меня просто глаза на лоб вылезли. Кле-о-во! Звать ее Сашей. Саша кто-то-там. При ней тут подруга — актриса, извольте любить и жаловать! А я-то думал, это мамаша! Теперь воду рассекал только один, последний пловец. Не сразу удалось рассмотреть, кто это: Хофманн, Кеннет Хофманн, только без очков. Да еще австралийский кроль изменил его до неузнаваемости. При этом стиле рот на вдохе регулярно подергивается в сторону, так что пловец изрядно смахивает на сержанта, что окликает марширующих позади бойцов. Его жена, точно под наркозом, по-прежнему лежала лицом к солнцу, растянув губы чуть в сторону (под стать плавающему супругу). Появился, шаркая ногами и опираясь на жену, Кэддок. Тут и там разговоры оборвались на полуслове; кое-кто понизил голос. Свободную руку он слегка вытянул вперед; на черном костюме осела пыль. Эти двое побывали снаружи. Проходя мимо, миссис Кэддок чуть поклонилась Норту и улыбнулась — ну и мощные же зубки! Костюм Кэддока был застегнут наглухо, одна рука «ковшиком» прикрывала фотокамеру. Рядом с прозрачным голубым бассейном он смотрелся абсолютно неуместно. Опять бэмс-бац!.. Гэрри Атлас продемонстрировал миру, как надо нырять. Большинство подняли глаза, чисто рефлекторно. И уж разумеется, он приковал к себе все взгляды, пробыв под водой непомерно долго, и наконец выпрямился, пошатываясь, на мелководье, отдышался, отфыркался, шумно высморкался. В разгар пресловутых событий Шейла Стэндиш успела надеть кофту и надписать одну-единственную открытку. Дуг рявкнул: «Хэлло!» — и коротко откомментировал климат, обменный курс, с которым уже познакомился в отеле, и свой прошлогодний отпуск — когда он объехал всю Тасманию в передвижном доме на колесах. С нынешним путешествием (Дуг называл его «Большим выездом»), разумеется, тот тур и в сравнение не шел. Что такое? Луиза Хофманн села прямо, опершись на локти. Все прочие глаза тоже обратились к стеклянной двери. Незнакомец в ярко-синем костюме, с серебристым микрофоном в руке, переступил порог, громко выкрикивая распоряжения через плечо на языке, понятном только Филипу Норту. И вдруг резко затормозил. — Merde! Allons![1] Провод от микрофона, хоть и тоненький, застрял под дверью. Кто-то из официантов — теперь все они толпились в проходе — метнулся вперед и высвободил провод. Следом четверо юнцов, каждый — с аккуратненькими черными усиками, внесли по частям оборудование, в том числе и тяжелое. Один тащил на плече телекамеру и волочил за собою кабели. Рыжая девица в шелковой юбочке и явно не обремененная лифчиком, держала в руках планшет-блокнот. Гэрри Атлас собрался было блеснуть очередным прыжком с трамплина, но передумал. Впервые Хофманн пробормотал что-то на ухо жене. Оба сели прямо, не сводя глаз с двери. Рыжеволосая девица держалась заносчиво. Повернулась спиной к присутствующим, в то время как мужчина в синем костюме прошествовал к краю бассейна. От всех глаз не укрылось, как неестественно безупречен его розовый цвет лица, как красиво зачесаны волосы. Съемочная группа потащилась за ним. У хромированной лесенки он остановился спиной к кинокамере, несколько раз провел языком по зубам, надел подсвеченные розовым очки. О-ля-ля! Кинокамера подмигнула красным огоньком. — Раймон Кантерель. Antenne Deux, en extérieur,[2] — проговорил он настойчиво, едва ли не встревоженно. Его пространная трепотня нарастала и опадала среди столов и шезлонгов — сентенцией без конца и начата. Пунктуация состояла главным образом из визуальных эффектов: ритмичного пожимания плечами вперемежку с пониканием головы и удивленным вскидыванием глаз, — так уличный музыкант одновременно играет на барабанах, тарелках, колокольчиках и губной гармонике. Ведущий демонстрировал широкий спектр отработанных движений бровями и хмурых взглядов, а руки между тем выписывали в воздухе размашистые арабески и цифры. Изредка удавалось разобрать и слова: «Economie… Брииетанская империя… capitalisme… cuisine… Mélancolie… éléphants… le благородный sauvage…»[3] Одним ловким движением Кантерель внезапно предстал перед ближайшим гнездом шезлонгов. — Про-сти-те, — улыбнулся он. — Каковы ваши impressions d'Afrique?[4] Бедняжка Шейла! Она словно в камень обратилась. Ее серые глаза, и без того огромные, расширились еще больше при взгляде на микрофон. — Прошу прощения? — проговорил Дуг Каткарт, выступая вперед. Проговорил чуть повышенным тоном. Жена его, впрочем, все прекрасно поняла. — Мы только что приехали, — решительно сообщила она им — или, скорее, кинокамере справа от оператора. И пару раз поддернула юбочку купальника. Но француза такой ответ не удовлетворил. — Первые впечатления, ну разве они не интересны? Интересны, хотя и немного пугают, так? — Обернувшись к кинокамере, он закатил глаза: — A, ces Anglo-Saxons![5] — Интересны! О да! — закивала Шейла. — Нас предостерегали, чтоб мы тут не заказывали напитков со льдом, — гнусаво сообщил Катхарт. — Да-да, это как-то негигиенично, — подхватила его жена. — Но вообще-то мы только что приехали. Люди… они здесь пахнут, едва не ляпнула она. В смысле, по-другому. И неразговорчивые такие. Просто пялятся на нас во все глаза — или оглядываются. Впрочем, это же отпуск, все так интересно! Мы — в отпуске. Съемочная группа переместилась дальше. Ох нет, только не к Кэддоку! Киношники обступили его тесным кольцом с другой стороны от бассейна; все покосились в ту сторону. — Мой муж слеп, — объяснила миссис Кэддок. Киношники прямо-таки рассыпались в извинениях! Но тут вмешался сам Кэддок: — Интересная страна. Терновник, звериные тропы. Высоченные животные, такие как жирафы. Живописные темнокожие. Женщины в ярких одеждах — ткани выкрашены ягодным соком, я полагаю. Детишки бегают нагишом. Африка… Всегда мечтал побывать в Африке. Экспедиция Ливингстона, помните? Масаи — очень гордый народ. Бертон и Спик. Я уже отснял… дайте-ка подумать… целый ряд объектов. Я пользуюсь «Ektachrome X», — он постучал по футляру, — «ASA Speed 64». Ни на что бы ее не променял. Рассуждая об Африке, Кэддок глядел прямо перед собой и обильно потел. Светящийся глазок кинокамеры давно переместился дальше — ценную пленку следовало экономить, — но ведущий в синем стоял где стоял, не опуская микрофона, — un diplomatiste.[6] Гэрри Атлас, который увязался следом за киношниками, остановился рядом с рыжей девицей и, с ног до головы мокрый, обратился к ней. Этот нехитрый метод обычно давал ему повод для шуточки-другой. Но девица отвернулась; вот стервозная сука, ишь ты, и сигарету сразу в зубы! Киношники между тем взялись за Сашу с подругой. Гэрри засвистел какой-то мотивчик. Вайолет Хоппер, не так давно ставшая «миссис», играет главным образом эпизодические роли — дальняя родственница, чья-нибудь стареющая сестрица в платье по эпохе. Ибсен? Троллоп? Ее проблема явно заключалась в том, что выглянуть из-за маски холодной невозмутимости ей удавалось лишь изредка — даже в ходе интервью. Она вздернула подбородок, запрокинула голову — и заговорила. Что до Саши, та, пока подруга отвечала на вопросы, могла разве что поддергивать топ да заливаться смехом. Нет, от Саши помощи не дождешься. Бедняжка просто изнемогала. Даже Норт не сдержал улыбки. Тут и рыжеволосая девица а-ля «Рив Гош»[7] возражать бы не стала. А на заднем плане Гэрри Атлас, усугубляя ситуацию, встал на голову, якобы поддерживая землю, и шевелил ногами всякий раз, как Саша поднимала взгляд. Все только рты пооткрывали; тут и там раздавались взрывы смеха. — Африка? — ответствовал высокий широкоплечий мужчина в немнущемся костюме. — У Африки сегодня есть все шансы на успех. Здоровый, приятный климат. Питание ничего себе, ежели приглядеться. Трудовые и природные ресурсы. По мне, так у Африки — чертовски завидное будущее. — А он вообще с нами? — шепотом поинтересовалась Луиза. Ее муж, Кен, похвалялся отменной памятью на лица. — Он с нашего самолета? — спросил еще кто-то. — Не помню, чтоб я его видел, — отозвался Кен Хофманн. И улыбнулся: — Да только среди нас ему самое место. — Австралийский акцент — это наше все, — громко возвестил Дуг, одобрительно кивая парню. Тот поднял вверх большие пальцы. Только представьте себе — нас по телевизору покажут! Шейла, например, была в восторге. С путешествиями оно всегда так: сплошные неожиданности. А доказательство — вот, у нее на коленях. Она имела полное право сказать, что «до сих пор» у нее ни минутки свободной не было «даже открытку надписать». «Народ в нашей группе подобрался интересный и довольно милый», — быстро начала она. Потом заметила, что большинство поднимаются с мест и уходят в отель; а когда общему примеру последовали и Каткарты (Дуг сонно позевывал), она решила собрать открытки и закончить с этим делом в номере.  

Три стола сдвинули вместе и закамуфлировали широким куском ткани, смахивающим скорее на переливчатое одеяло, нежели на скатерть как таковую; но вдали от родины, в незнакомой столовой даже трапеза, накрытая на неустойчивой поверхности, казалась приключением. К обеду все переоделись. Мужчины явились причесанные, в узорчатых пиджаках и хлопчатобумажных брюках, а Каткарт с Кеном Хофманном звонко пощелкивали каблуками белых ботинок. Женщины нарядились в парадные блузки и юбки — длинные юбки либо длинные платья, не забыли и шелковые ленты. Гвен Кэддок набросила на плечи шаль. В силу бог весть какой причины жены вступили в столовую, скрестив руки на груди и с весьма торжественным видом. Юбки да платья. Интересненько… Одна крепилась на бедрах. Юбка, в смысле. Должно быть, под собственным весом она так и норовила сползти вниз и весь день не давала хозяйке забыть о пресловутой части тела. Травяная юбка: в Африке-то! Покоится на бедрах — и шелестит беспрестанно. В конце концов снимается по частям, в два замедленных приема — женщина «вышагивает из юбки». Миссис Каткарт пришла в неброском платье в цветочек. Такое платье на бретельках снимается (в свой срок) через голову, резким движением локтей; несколько секунд слепоты — и все, готово. Платье Вайолет Хоппер представляло собой сплошные углы и прямые линии, устремленные к талии — тоненькой и хрупкой. Что до джинсовых брюк на Саше, они во всех подробностях очерчивали плавные округлости фигуры и другие отличия: все то, чему учат в натурном классе, — например, каким образом у женщины соприкасаются колени. В случае Вайолет Хоппер такое могло произойти разве что под платьем. Саша ворвалась в столовую вперед подруги, размахивая кожаной сумочкой. На этой стадии туристы придерживались исходной разбивки на группы. Шейле нравилось сидеть с Каткартами. Со своего места она могла наблюдать за остальными и делать вид, что вливается в компанию. Гэрри Атлас намертво прилип к девицам. На другом конце стола Филип Норт, не задумываясь, занял место рядом с Кэддоками; Гвен кивнула в знак подтверждения. Хофманны уселись рядом; мистер Хофманн уже впился глазами в пятно на голой стене, выбивая пальцами барабанную дробь на зубах. Позади него на стене было изображено целое племя борцов, схватившихся врукопашную в небе над крохотным, но широко раскинувшемся городом в европейском стиле. Борцы с могучими ляжками и кофейного цвета кожей (ну разумеется!) щеголяли в меховых шубах. По всей видимости, творение сие принадлежало кисти прославленного местного художника-сюрреалиста. Та же картина была напечатана на обложке меню — во всем многоцветье; от падения дюжих здоровяков, казалось, вибрирует само меню. Два стула остались пустыми и мало-помалу начинали раздражать присутствующих. Практически каждый бросал взгляд в их сторону — и вроде как смущался; кто-то хмурился и снова оглядывался, пытаясь вспомнить, кого не хватает. Иные нервно вертели в руках вилки. Снаружи совсем стемнело. Те, кто нетерпеливо ерзал на стульях, похоже, думали, что официанты явятся только тогда, когда вся группа будет в сборе, — путешественники они вечно изнывают от голода. В столовую вбежал Джеральд Уайтхед, а с ним — человек помоложе, в старой армейской куртке американских ВВС (тропический вариант). Они поспешно сели. Джеральд покаянно покивал соседям и, видя, что прочие взирают на него с интересом, опустил голову. Все, очевидно, решили, что эти двое — вместе, но тот, что помоложе, протянул руку и представился: Джеймс Борелли. Борелли! Итальянец? Вот и вилкой помахивает совершенно по-итальянски. Одновременно Джеральд принялся тыкать в переносицу указательным пальцем, поправляя очки. Шейла и миссис Каткарт заметили в его руке нечто странное: добавочный палец, на той стороне, что связана с рассудочной, нетворческой частью головного мозга. Все быстро попривыкли к этой странности и привычке тыкать себя в переносицу (по семь-восемь раз в минуту) и переключились на Борелли. Едва за тридцать, а уже — при трости. Сейчас трость висела на спинке стула. Глаза у него симпатичные, проницательные такие. Обсуждая с Джеральдом, что они видели снаружи, он поймал на себе взгляд Луизы Хофманн — и улыбнулся ей открытой, неспешной улыбкой. По всей видимости, Джеральд Уайтхед почувствовал, что на него смотрят. И тоже поднял глаза. Гэрри Атлас тут же воспользовался шансом. — Представляете, вы на экран не попали! А мы тут теперь все — звезды, — сказал он, обводя комнату взглядом, — верно? — Да, к нам киношники приходили, — покивала миссис Каткарт со своего конца стола. — Ага. — Шестнадцатимиллиметровка, — пояснил Кэддок. — Французское телевидение, — раздалось несколько голосов одновременно, и все выжидательно воззрились на Борелли. — Мы-то сами так ничего небось и не увидим! Джеральд Уайтхед сосредоточенно разглядывал собственные руки — что, впрочем, не мешало ему прислушиваться. — У меня просто сердце оборвалось, — шепнула Шейла миссис К. — А вот вы — молодец. Все им рассказали в подробностях. — На вашем месте я бы этого не пил, — предостерег Дуг. — Дуг прав. — Миссис Каткарт повернулась к Борелли. — Понос прохватит. — Пустяки. Жизнь не такая уж и длинная. — Вы в путешествиях запором не страдаете? — поинтересовалась Шейла, наклоняясь вперед. — Я — да. — Спасибо, шеф, — поблагодарил Дуг официанта. Начали наконец разносить тарелки. — Обожаю французский язык, — щебетала Луиза Хофманн. — Так сидела бы и слушала — с утра до ночи! — Да ты ж ни слова по-французски не понимаешь, — обернулся к ней муж. Луиза собиралась было запротестовать, как вдруг в столовую ввалилась пресловутая съемочная группа и, громко переговариваясь, расселась за соседним длинным столом. Просвещая Борелли, Гэрри Атлас ткнул указательным пальцем: — А вот и они, киношники-то. И больше о съемках речи не было. — Не могу это есть. — Каткарт отодвинул тарелку. — Это что-то вроде ямса, да? А вы, народ, что скажете? — кинул он клич с одного конца стола до другого. — Точно! — покивал Атлас с набитым ртом. — Говяжий бифштекс — наше все!.. Ну да ладно, пробьемся! Сами знаете, в чужой монастырь да со своим уставом… — Я что угодно слопаю, — шепнула Саша, наклонившись к Вайолет. — Хоть лошадь, если на то пошло. Ух, до чего ж я голодная! — Да ты вечно голодная, — отозвалась ее подруга, глядя в сторону. — И пиво у них — чисто моча, — не унимался Гэрри. — Нашему в подметки не годится. Вы уже попробовали? — Вы вегетарианец? — полюбопытствовала миссис Кэддок. Норт кивнул. — Мы тоже, — улыбнулась она. Норт откашлялся. — Да-да, такова наша диета — безвредные животные с замедленной реакцией. — Никогда об этом не думала в таком свете. — Гвен снова блеснула зубами и обернулась к мужу: — Леон, ты слыхал? Норт нахмурился. Вообще-то он имел в виду немного другое. — Слоны, — подтвердил Кэддок, — съедают от восьмисот до тысячи фунтов травы в день. И весят при этом до семи с половиной тонн. Слоны африканские — и самки, и самцы — имеют бивни. — До восьми с половиной тонн, — мягко поправил доктор Норт. — А наши официанты босиком расхаживают, вы только гляньте! — возвестила миссис Каткарт. И поцокала языком. А официанты, между прочим, понимали по-английски. — Ох, боже ж ты мой! — растерянно вздохнула Шейла. Она заказала чай, а ей принесли кофе. Шейла огляделась по сторонам — и решила выпить, что дали. — Угадайте, что я видел? Снова Гэрри Атлас с блиц-опросом: заговорщицки подался вперед, аж на шее вены вздулись. — Угадайте, что я видел на самом конце трамплина? — Он по очереди оглядел всех и каждого. — Кто-то вырезал на доске — ножом или чем-то в этом роде: «Дон Фрезер». Прям так и написано! А в скобках: «Авст.». — Австрия? — предположил Борелли. — Это ж наша спортсменка! — закричал Каткарт со своего места. — Точно! — кивнул Гэрри. — Мы здесь не первые, — хихикнула Саша, наклонившись к Вайолет. — С ней мало кто потягается, — подхватил Дуг. — Римскую Олимпиаду тысяча девятьсот шестидесятого года помните? — Первая женщина, проплывшая стометровку меньше чем за шестьдесят секунд, — добавил Кэддок. — Вольным стилем. Мимо стола прошел незнакомец, запомнившийся по бассейну, — однако остановиться не остановился. Просто просигналил большими пальцами — поприветствовал, стало быть. Норт закурил небольшую сигару и глянул на часы. В беседе возникло затишье: все внезапно осознали, где находятся — и как далеко забрались. — А вы раньше за границей бывали? Саша покачала головой. — Нет, я в первый раз. Прямо внизу мерцал бассейн, подсвеченный голландскими подводными лампами: ультрамариновая полоса, понижающаяся до холодной темноты в дальнем конце. Свечи и лампы в гостиной струили лучи, и в круговерти изменчивых отблесков водная гладь словно раскачивалась, а причудливо искривленный прямоугольник трамплина парил в невесомости. И доска, и кафель вокруг были по-прежнему испещрены лужицами. Чуть дальше окаймляющая лужайка тонула в тени и многозначности: черная, да не вполне — черная Рейнхардтовой[8] чернотой. Из окна столовой можно было видеть, как над стеной маячат гигантские силуэты — свидетельства новых построек — большого города и вспыхивают проблесковые маячки. Приглушенный шум снаружи окончательно стих: ни отдаленного шороха колес, ни даже гудка запоздалого автомобиля или велосипедного звонка. Час был поздний, но остекленная стена успешно корректировала помехи. Казалось, весь континент вдруг сделался необитаем. — Что-то освещения маловато, — задумался Хофманн, складывая салфетку. Вечно он нарушал затянувшиеся паузы. — Здесь вам Африка, — напомнил Уайтхед почти грубо, разглядывая дно чашки.  

Музей ремесел; слою «МУЗЕЙ» написано как «МУЗЕ». Или, наверное, правильнее будет сказать: «ремесел, народного искусства и этнографии». Здешние жители славились своими плетеными корзинами и расписными тыквенными бутылями; а еще — травяными сумочками, налобными украшениями и т. д. Тканями — уже в меньшей степени. Должно быть, многие другие группы, покончив с английским завтраком, успели прогуляться за три-четыре квартала до музея, ибо, хотя наши путешественники заполонили весь тротуар, переговариваясь, указывая друг другу на любопытные достопримечательности и то и дело задерживаясь, чтобы сделать снимок-другой, местные их не замечали: туземцы вообще предпочитали мостовую. Дуг Каткарт вооружился мощным биноклем и то и дело останавливался (его кривоногая жена послушно замедляла шаг), дабы рассмотреть во всех подробностях далекого велосипедиста или кормящую грудью женщину. Утро выдалось погожим и ясным. Если не считать шаркающей походки и особой манеры наклоняться к жене, прислушиваясь к ее словам, Кэддок ничем не выделялся среди прочих. Большинство тоже щеголяли в особых солнцезащитных очках. Группа свернула на площадь, увидела здание, и кто-то — собственно говоря, Джеральд Уайтхед — неодобрительно присвистнул. Прямо перед ними, единовластно господствуя над площадью, воздвигся музей. Здание в палладианском стиле,[9] грандиозное по размаху, посягающее на честь и славу одного из недавних взлетов западной цивилизации. Тут тебе и серые ступени, и помпезные колонны, и галереи, и декоративные балкончики; а сама площадь на переднем плане низводилась до веранды, вогнутой на манер пьяццы в Сиене. Непосредственное соседство музея угнетало (или гнуло?): даже крыши ветхих лавчонок, обрамляющих площадь, расщепились снизу вверх. С левой, неширокой стороны притулились полуразрушенная больница и фабрика по производству корзин; там росли деревья, а из трещин пробивались травинки. Словом, много чего было не так. Джеральд застыл на месте, скептически цокая языком. 1) Глядите-ка, эта якобы «веранда» на переднем плане — на самом деле не что иное, как «пыльный котел». Вымощенную кирпичом впадину заполонили сидящие на корточках аптекари и торговцы овощами; тощие туземцы впаривали покупателям афродизиаки (на свернутых одеялах — настоящая выставка!); с одной стороны — уличные мясники, целое сообщество; рядом точильщик с картины Малевича[10] одной ногой ритмично вращает громадный камень; тут же — ряды, по всей видимости, адептов медицины (судя по загадочным склянкам, порошкам и звериным шкурам); престарелый окулярист — изготовитель глазных протезов; сикхи и дрейфующие сомалийцы; неизбежные предсказатели — по меньшей мере десятка два! — под драными зонтиками; и тут же — парусиновые навесы, и акробат балансирует над гнусавым, монотонным речитативом уличных зазывал. Функция «пьяццы» благополучно позабыта. 2) Музей как таковой. Что-то у него не то с пропорциями. Неуклюжая громадина производила гнетущее впечатление. По недосмотру ли, или того ради, чтобы втиснуть здание в пределы площади, только получилось оно приземистым и пузатым. Старый добрый принцип «золотого сечения» либо непонят, либо проигнорирован. Архитекторам следовало бы расписываться на стенах зданий, как это принято в Аргентине. А Джеральд все качал головой и бормотал что-то себе под нос. Интересно, а разделяет ли его праведный ужас хоть кто-нибудь? 3) На крыше с одной стороны прилеплен купол. Смотрится на диво неуместно. Да в придачу еще и розовый: этакая здоровенная московская сиська, проткнутая наклонной телеантенной. 4) По обе стороны от входа на двух проржавевших постаментах восседала пара вульгарных пятисоткилограммовых наземных кондоров — или, может быть, ворон? — отлитых из бетона. Это африканские грифы, сообщил доктор Норт Шейле. Путешественники поднялись по ступеням и подошли к главному входу. Фигуры за колоннами пришли в движение. Нищий на костылях с трудом поднялся с земли; задвигались и прочие гангские тени; а едва Луиза Хофманн и Вайолет сочли нужным приподнять юбки, как к ним потянулись руки — сплошные кости и ногти! — требуя бакшиша. — Ничего им не давайте! — закричал Дуг Каткарт. У него аж в горле пересохло. Борелли уже запустил руку в карман. — А то вы от них в жизни не избавитесь — так за вами и увяжутся! Кэддок нацелил фотокамеру на распухшую физиономию одного из нищих — и ловко поймал в объектив и раззявленный рот, и молочно-мутный взгляд местного слепца. Все подняли глаза: обнаружилось, что рубленый текст «МУЗЕ РЕМЕСЕЛ» «набран» неоновыми трубками. А «МУЗЕ» — это вовсе не опечатка и не образчик местного диалекта, как предположила Саша. Букву «Й» давным-давно сорвал ветер, и, проходя под ней, туристы на мгновение оказались под дождем искр от перманентного короткого замыкания. Шейла присоединилась к Каткартам и, оказавшись внутри, немедленно принялась озираться, высматривая образцы народного творчества. Неожиданно яркий свет, мерцающие, флуоресцирующие сети, тут и там истыканные перегоревшими лампочками и потолочными вентиляторами, и другие тоже, которые вот-вот погаснут, — от всего этого у нее засвербило в носу. Она высморкалась. Казалось, музей абсолютно пуст. Глубокое и глухое пространство расчертили на сектора несколько фанерных перегородок. Даже на расстоянии казалось, что они вот-вот обрушатся. Джеральд сварливо осведомился, а открыт ли вообще музей — или, может, уже закрылся. Тем более что вокруг ощутимо пахло свежей краской. Дуг Каткарт раздраженно откашлялся. Ага!.. Появилась высокая, облаченная в развевающиеся одежды фигура. Человек был бос — поэтому приближения его никто не услышал. Туземец-масаи: с каменным лицом, насквозь пропахший скотиной. Он не произнес ни слова — но все последовали за ним. Теперь в ярко освещенном зале можно было различить в будочках головы и глаза работников музея — по всей видимости, те только и ждали их прихода. Гид остановился и уставился в пространство заодно с прочими. Служитель — а может быть, сам хранитель музея? — в шортах цвета хаки и босиком деловито обматывал веревкой помятую газонокосилку. Газонокосилками его секция была битком набита. Предполагалось, что все они — в первородном виде (покрыты бутылочно-зеленым лаком «Дуко»), однако филигрань царапин и до зеркального блеска отполированные маховики свидетельствовали о жизни долгой и тяжкой. Одна раритетная модель была оснащена парусиновым травосборником британского изобретения. Борелли гадал, какого года эта штуковина: небось еще досуэцких времен. На пару с надежным британским мотоциклом, косилки (По предварительной договоренности… оплата золотом) владели львиной долей экспортного рынка. Так было на момент расцвета Британии… А в 1950-х годах, предвещая закат империи, в дизайне и ассортименте мотоциклов BSA и косилок «Моффатт энд Ричардсон» возник застой: теперь ставка делалась на непоколебимую массивность, как если бы традиционные связи с главным офисом постепенно и необратимо окостенели. Метнувшись назад, механик, он же служитель, завел двухтактный двигатель. В каменном здании оглушительный шум эхом прокатился от стены к стене, а синий дымок заставил дам отступить на шаг и поднести к носам платочки. Служитель между тем включил еще одну косилку, и еще одну — на сей раз маленькую, с необычным ножным стартером. А затем взялся за ту, что со всей очевидностью составляла гордость коллекции, — за громадную модель на заднем плане: массивный самоходный газонный каток с пористым тракторным сиденьем! Невзирая на размеры, этот работал тише всех прочих, истинный «роллс-ройс» от садовой техники; но к тому времени, когда четыре, а то и все пять машин рычали, фырчали и вибрировали одновременно, оценить преимущества возможным не представлялось. — Да ради всего святого! — закричал Дуг Каткарт. — Скажите ему, чтоб он все повыключал! Энергично жестикулируя. Дуг обернулся к гиду — и что же? И туземец-масаи, и брауновский оператор с открытыми ртами созерцали машины. Дым — «угарный газ», несколько раз повторила Гвен Кэддок, задыхаясь, — повис в зале часа на четыре как минимум. Следующие несколько экспозиций операторами не обслуживались. Под стеклом были представлены три английских тюбика с пастой на разных стадиях использования: полный тюбик, наполовину полный тюбик (со вмятинами от большого пальца и с выдавленным белым червяком) и прекрасный образчик абсолютно пустого тюбика, выжатого досуха, смятого, сморщенного и поцарапанного. Рядом лежала пара вставных челюстей и стрелы, указующие на зубную пасту. Одни только зубы — и те внушали благоговейное изумление. Механик оставил в покое косилки и вместе со служителем-масаи приник к витрине, опершись о стекло локтями. Время от времени он поднимал голову; Гвен Кэддок заметила, что смотрит он на ее зубы. Она смущенно улыбнулась. Оператор вновь отвернулся к экспозиции. В нескольких ярдах от нее, в следующей витрине, хранился компас и французская сигаретная машина; но внимание гида привлек экспонат, прибитый к стене над нею: U-образный магнит, обросший мелкими гвоздиками и шпильками. По всей видимости, посетителям предлагалось собственноручно испытать его мистическую силу. Но стоило гиду коснуться самой нижней булавки, и вся железная масса сорвалась вниз, точно рой пчел, и рассыпалась по полу. Гэрри Атлас это зрелище пропустил. Он ушел вперед вместе с Вайолет Хоппер и Сашей — надо думать, в поисках народных промыслов, — а теперь вот окликнул остальных: — Эй, вот где шедевр-то! Смотрите не проморгайте! Подоспевшие согруппники увидели ни много ни мало как допотопный телевизор в неглубокой лужице. Дабы продемонстрировать его цветность и качество изображения — а надо учитывать, что в Африке, на Черном континенте, телевидения нет, — в телевизор налили зеленоватой воды, и три яркие рыбки носились взад-вперед, спасаясь от крокодиленка. — Перпетуум-мобиле, — кивнул Филип Норт; он, конечно же, узнал рыбок. С дюжину местных покинули экспозиции, до которых посетители еще не дошли, и сидели на корточках перед телевизором, сложив руки на коленях и уставившись в экран. На полу специально для этой цели положили полосатый коврик-ситринжи. Дуг Каткарт встал перед гидом и громко осведомился, где именно находятся изделия народных промыслов, «согласно рекламе». Но языковой барьер оказался непреодолим. Туземец-масаи тупо воззрился на него — и снова отвернулся к экрану. — Госссподи! — прошипел Гэрри сквозь зубы. — Не берите в голову, — отмахнулся Борелли. Прочие, хмурясь, вставали на цыпочки и оглядывались по сторонам. Где же, о где же местные образчики народных промыслов? Разве не ради них они сюда пришли? Все снова двинулись вперед. — Гид, изъясняющийся на языке жестов и мимики, — заметил Норт Джеральду, — сколько же я о таком мечтал в путешествиях! Хотя здесь это, мягко говоря, немножко странно. Джеральд кивнул — и остановился. Они с разгону налетели на сотоварищей, толпой обступивших очередной экспонат. А это у нас что такое? Взрослый лев, застывший в свирепом прыжке благодаря подпоркам из кирпичей и нескольким проволочкам. Напротив льва, в каком-нибудь ярде от него, на «перебинтованной» треноге с растопыренными ножками стоял пластиночный фотоаппарат. И хотя исполненная экспрессии сцена давала простор воображению, народ против воли заулыбался: высокий масаи пробрался сквозь проволоку и, не обращая внимания на льва, торжественно замер перед объективом. Гэрри, например, расхохотался в открытую. При ближайшем рассмотрении обнаружилось, что львиная грива тронута молью и здорово пострадала, а какой-то шутник засунул зверю в пасть сигарету. Фотоаппарат, довоенный «Линхофф», был, разумеется, новехонький, с иголочки, но даже Кэддок — а он уходил последним — разочарованно покачал головой, услышав про установку широкой диафрагмы. Следующую экспозицию туристы едва удостоили взглядом: служитель-кикуйя в музейных шортах цвета хаки демонстрировал посетителям ручную тележку: поднимал над полом, катал взад-вперед и начинал все сначала. В этом месте фанерные перегородки внезапно образовали тупик — глубиной всего-то в несколько ярдов. Перед ценным экспонатом выстроились местные; один — в многоцветном племенном наряде, с бритой головой. Освещал сокровище мощный прожектор. Гэрри Атлас протолкался вперед. — Боже! — воскликнул он и обернулся к спутникам. — Ерунда полная! На пьедестале высотой по пояс, для удобства обзора, стоял сифон для содовой воды. Надо признаться, в ярком свете музея он и впрямь завораживал необычностью, но, пока все пытались развернуться в тесном пространстве, миссис Каткарт выразила мнение большинства, возвестив вслух: — У нас дома гараж битком набит такого рода дрянью. Мусор никчемный, вот что это такое. Шейла отчего-то смутилась. Ради всего святого, какой смысл выставлять, например, пару покореженных стальных кресел? — Это же эпохальное изобретение Европы, на одном уровне с колесом, — предположил Джеймс Борелли. Опираясь на трость, он наклонился к Джеральду. Иронизирует? Остальные уже прошли вперед. — Ранний триумф демократии. Радикальное усовершенствование феодальной позы-на-корточках. С Борелли так на каждом шагу случалось: бросался словами, не узнав толком собеседника. Джеральд, поджав губы, собирался уже возразить. — Да брось, — перебил Гэрри Атлас — вот бред-то собачий! — У туземцев небось и троны имеются. — Выпендриваетесь, да? — Луиза одарила Борелли улыбкой. — Ничуть не бывало! — повторил он. И, бурно жестикулируя, принялся объяснять разницу между креслом и местом. — Ну, для начала, «место» — это институциональное понятие. А также и коммерческое. — Да ну? А как насчет зубоврачебного кресла? — подначил Джеральд. Миссис Хофманн обернулась — и впервые рассмеялась от души. Запрокинув голову, закрыв глаза. — Рал, что хотя бы вас позабавил, — улыбнулся Борелли. Между тем гид так и застрял позади, целиком погрузившись в благоговейное созерцание пустого сифона. Туристы миновали еще два объединенных вместе экспоната: старую швейную машинку «Зингер» и зонтик. Ради экономии места зонтик — открытый, чтобы можно было рассмотреть конструкцию, — водрузили на машинку, но кто-то, не подумав, а может, просто демонстрируя, как ходит ходуном иголка, зацепил его ненароком и здорово попортил. Эта нелепая расправа над зонтиком кое-кого изрядно раздосадовала. Вот вам еще одно свидетельство махровой глупости! У прочих — в частности, у Шейлы — образ столь неожиданный вызвал совсем другие чувства: черное зрелище неизгладимого насилия волновало и будоражило. До тех пор Шейла проявляла искренний интерес ко всему в равной степени. Неизменно нахмуренное выражение с лица ее почитай что и не сходило: как при высадке из самолета, так и потом, у бассейна вместе со всеми, так и за обеденным столом. — Ух, какая штука! — подал голос Атлас. Он опять умудрился пробиться вперед, словно журналист, которому позарез надо везде быть первым. — Да заткнется он когда-нибудь или нет! — в сердцах промолвила Луиза Хофманн. Она обнаружила на куртке Кена свежее пятно белой краски — и теперь оттирала его носовым платком. — Не сходит, хоть ты что. Только хуже получается. Когда группа догнала Атласа, ухмыляющегося от уха до уха, со скрещенными на груди руками («Вы гляньте, гляньте!»), раздалось что-то вроде журчания фонтанчика, и миссис Каткарт, ощутимо напрягшись, бросила: — В этом нет необходимости. Омерзительно! В самой тесной из ячеек служитель — совсем мальчишка! — указывал на фарфоровый писсуар. Он дергал за цепочку, бормотал на своем языке что-то вроде заклинания — и, качая головой, любовался происходящим. Подоспел масаи; они невнятно затараторили промеж себя, всякий раз сдавленно хихикая при виде этакого чуда: в коллекторе их глоток побулькивал смех. — Что ж, теперь мы знаем про мужчин все, — холодно обронила Вайолет, когда группа стронулась с места. — А я-то думала-гадала, — подхватила Саша. — До чего забавно. Даже жалко их, бедняжек. — Зато ныне — полная ясность, — возвестил Гэрри Атлас — словно по спине обеих фамильярно похлопал. — В жизни не видывала этакого безобразия, — твердила, не умолкая, миссис Каткарт. — Стыд и срам! Дуг промолчал, но из солидарности нахмурился, демонстративно глядя на часы. Они миновали немецкий бинокль, даже не испытав его удивительных способностей. Ярдах в двадцати по стойке «смирно» вытянулся старик-служитель, явственно для этой цели. В этом самом месте хлопчатобумажная куртка Борелли зацепилась за гвоздь; он дернулся, пытаясь высвободиться, где-то позади рухнула перегородка, и — о господи! — откуда-то донесся звон разбитого стекла. Только не сифон для содовой! Масаи даже бровью не повел. Ускорив шаг, туристы прошли мимо коляски, отцепленной от мотоцикла, а вот Филип Норт задержался: несколько туземцев наблюдали за тем, как импозантный вождь с костью в носу пытается усесться в коляску, не выпуская из руки копья. Все музеи переживают болезни роста или проблемы формы. Здесь казалось, что до входа рукой подать — уже послышался рыночный шум снаружи; но тут нежданно-негаданно туристы снова вышли к цветному телевизору. На повороте на сто восемьдесят градусов высокий гид наступил Вайолет на ногу. Всем поневоле пришлось идти дальше. Разговоры увяли. Общее настроение теперь сводилось к тому, чтобы побыстрее покончить с обходом. Большинство, плетясь вслед за гидом, размышляли о чем-то своем. Эй, а это у нас что такое? Масаи и группа его спутников насторожили уши и валкой трусцой припустили вперед, на разведку, — со всей очевидностью где-то поблизости какой-то механизм производил негромкий манящий шум. Теперь все его слышали. Его привычность, верно, потонула среди фанерных лабиринтов, что славятся своими акустическими свойствами, потому что, когда туристы наконец добрались до источника, каждый либо состроил гримасу, либо пожал плечами. Часы оказались самыми что ни на есть обычными, даже не антикварными — неизвестного происхождения и плохо отрегулированные, все они тикали одновременно и время показывали разное. Разного времени вариантов этак тридцать. Перекрывающее друг друга тиканье сгущалось до навязчивой, почти невыносимой плотности. Несколько наручных часов без ремешков приглушенными сверчками вносили свою лепту. Маятник высоких стоячих часов с пизанским креном, черт их дери, раскачивался среди бледных водорослей. Циферблаты треснули, маленьких стрелок недоставало. Деревянная дверца распахнулась, наружу выпорхнула кукушка — с голосом, как у захолустной вороны. Однако на туземцев, столпившихся в центре отсека, птица произвела эффект прямо-таки магический: они возбужденно запрыгали на одной ноге, засмеялись, захлопали, принялись указывать пальцем. Они все еще ждали, чтобы времяизмерительная пташка появилась снова, оглядывались на сигналы ложной тревоги, подаваемые другими часами с перезвоном, включая полудохлую кукушку на пружинке, у которой недостало сил вернуться обратно в гнездо, — а группа уже стронулась с места, теперь ведомая Каткартом. Впереди маячили высокие входные двери. Уж не пропустили ли туристы экспонат-другой? Музей под пещеристой крышей вдруг показался совсем крохотным. Они оглянулись. Начинающий музейчик, первая попытка, так сказать. Сбор экспонатов, политика пополнения коллекции будут продолжаться. Уже в пределах видимости дверей все вдруг подумали, а не задержаться ли и не уделить ли побольше внимания оставшимся объектам. Их всего-то два-три наберется. Внимание привлек рентгеновский снимок ухмыляющейся головы, прикрепленный кнопками и подсвеченный сзади жутковатым осветителем. Ракурс мужского черепа в три четверти. Возраст, по приблизительным оценкам, — от 36 до 49. Так сразу не скажешь. Гэрри Атлас отпустил шутку-другую; юмора никто не понял. — С виду — закоренелый мясоед, — отметил Норт. — Хорошо развитые челюсти. Либо американец, уроженец Среднего Запада,[11] либо австралиец. — Точно, — кивнул Хофманн, наклоняясь ближе. — Пять пломб. Ретенированный третий моляр. Нижний пятый справа — прикусной. До того Хофманн почитай что и двух слов не произнес. Разумеется, все обернулись. — Вы дантист? — вскричала Саша. — Он не кусается, — успокоила миссис Хофманн. И заверила: — Мой муженек и мухи не обидит. Ежели кому больно, так он же первый расплачется, как младенец. Правда, Кеннушка? Последние слова она произнесла сквозь зубы — и повисла пауза. Хофманн с каменным выражением лица неотрывно глядел в одну точку — где-то чуть выше туманного отрицания. Шейла с Сашей, в нескольких ярдах друг от друга, синхронно переводили взгляд с мистера Хофманна на миссис Хофманн. У обоих лица спокойные, невозмутимые, прически — волосок к волоску. В конце концов Луиза, не он, заморгала, стиснула зубы и отвернулась. От дрожащих губ во все стороны разбежались морщинки — точно паучьи лапки. Шейла заметила и посочувствовала, но помочь ничем не могла — могла только смотреть. Шейла всегда глядела озабоченно и как-то испуганно — даже когда изучала носки собственных туфель. — Ну, уж вы-то, по крайней мере, не из таковских? — воззвала к Норту Вайолет. То есть не дантист, имела в виду она; она и без того видела, что нет, не дантист. А Норт между тем уже прошел дальше и теперь стоял, сцепив руки за спиной, перед столом на козлах, рядом с Борелли. Саша подалась было спросить его о чем-то, но сдержалась. Предпочла позицию наблюдателя. — Как это символично, — проговорил Борелли, кивком указав на пластмассовую модель «Дугласа DC-3». Для вящей наглядности самолет крепился («приземлился») на куске рельса. — Возможно, просто случайность. Не усматриваем ли мы глубокого смысла там, где его нет? Борелли постучал тросточкой. — Нет! И то и другое остается, когда страну покидают или возвращают законным владельцам. Вот британцы, например, всегда так говорят. Не жалуйтесь, мы оставили вам распрекрасную сеть железных дорог. Ляля, тополя. Шутка что надо. Может, здешние сумели оценить юмор? Впрочем, я меняю версию. Этот кусок рельса — не что иное, как ирония судьбы. — Борелли поскреб в затылке. — И все же: почему они деревяшкой не воспользовались? Оба, не зная, что сказать, обратились к покоробившейся фотографии над столом: в воздухе, расставив ноги «галочкой», парит парашютист. На заднем плане высились деревья. На фоне сельской местности раздувающийся складчатый купол изрядно смахивал на фосфористые клубы дыма над паровозом. Норт обернулся к Борелли. — Случайность, — усмехнулся молодой человек. — Не преувеличивайте. — DC-3 — это «Форд Т»[12] в мире самолетов, — вклинился Кэддок. — Он изменил очертания мира. В период с тысяча девятьсот тридцать четвертого по тысяча девятьсот сорок девятый год их произведено десять тысяч девятьсот двадцать шесть. Согласно статистике, у них самый высокий показатель безопасности. Кэддок ощупал модель — и сей же миг отвалился один из целлулоидных двигателей. — А вы на таком летали? — полюбопытствовал Борелли у Норта, пока они дожидались остальных у входа. — По мне, так более унылой колымаги свет не видывал. — Летал несколько раз, в Новой Гвинее. А, ну да, и еще здесь, в Африке. — А когда вы… — Ага-а! — вскричал Джеральд Уайтхед. И заслонил собою последнюю из витрин. — Наконец то, чего мы так долго ждали, — настоящая ручная работа! Подлинный шедевр, во всех смыслах этого слова! Даже не улыбнувшись, он шагнул в сторону и застыл, выжидая, со скучающим выражением на лице. Остальные склонились над витриной. Под стеклом красовалась женская перчатка, натянутая на руку-манекен. Небесно-голубая, плотно облегающая — превосходный образец ровной строчки, прихотливой вышивки и безупречной подгонки. В сравнении с ней стержень, удерживающий изящную ручку в вертикальном положении — в буддистском благословляющем жесте, — выглядел проржавевшим насквозь. Гэрри не сдержался. — А я-то гадал, о чем это ты! «Ручная работа», надо ж так сказать! — Он со смехом пихнул в бок Хофманна. — Ты въехал, нет? Джеральд с Хофманном даже не улыбнулись. — Осторожно! — шепнул Норт. Масаи, который витрины из-за спин не видел, недоуменно глядел на него во все глаза. Группа юнцов, не в состоянии пройти внутрь, молча наблюдала из-за турникета. Один завладел полированной тростью Борелли и с интересом ее изучал. Каткарт, прижимая к груди бинокль, протиснулся сквозь турникет, за ним — жена. — У меня, когда я выходила замуж, были точно такие ют длинные перчатки, только абрикосовые, — рассказывала она Шейле, глядя прямо перед собой. Сколько же лет назад это было? — церквушка в Пейнехэме[13] (Южная Австралия), иллюминированная надпись: «ИИСУС — СПАСЕНИЕ НАШЕ». — Преподобный Перстт, ют как звали священника, — добавила она, не осознав случайной аналогии. — Дуг вышел на церковное крыльцо, стряхнул с себя конфетти, и первое, что спросил: «С каким счетом наши сыграли?» — Ох, нет, — прошептала Шейла, застрявшая в турникете. — Чего стоим, кого ждем? — окликнул Гэрри. Дуг вернулся, присел на корточки, подергал зажимы обеими руками. — Заклинило, представляете? Сейчас мы вас вызволим. — Что за место! Кто-то ограничился тем, что покачал головой; большинством владело странное ощущение — смутное, не от мира сего. В чужой стране чего угодно ждать можно. Однако проблемы как таковые ничего не значили. Равно как и время. — Придется вас здесь бросить, — пошутил Гэрри, пытаясь приободрить бедняжку. Шейла неотрывно глядела вниз, туда, где у самых ее ног схватились и боролись с зажимами могучие руки Каткарта. — Намертво заклинило, — буркнул Дуг. Лицо его раскраснелось. Он встал и с силой пнул турникет. — У, холера! Туземцы, отступив назад, наблюдали за происходящим. — Просто ужас что такое… я всех задерживаю, — посетовала Шейла. Мистер Каткарт оглянулся. — Эй, — окликнул он Гэрри Атласа, — разбудите этого соню! Гид, намертво прилипнув лбом к стеклу, по-прежнему изучал перчатку ручной работы. Атлас уже собирался похлопать его по плечу, когда с масаи непринужденно заговорил доктор Норт — невнятно, прерывисто, пиджин был тот еще, достаточно грозный, чтобы масаи тотчас же закивал и пожал плечами. Они потолковали еще с полминуты. Со всей очевидностью, эта неприятность приключалась довольно часто. К месту событий подоспел негр в просторном комбинезоне, с набором здоровенных гаечных ключей. — Мне так неловко, — пролепетала Шейла, обращаясь к миссис Каткарт. — Вы тут совершенно ни при чем, милая. Просто здесь место такое. Хотела бы я знать, способны ли эти люди что-нибудь сделать не через пень-колоду? Все проголодались, особенно Саша. Однако пришлось терпеливо наблюдать, как механик, вооружившись массивными гаечными ключами, демонтирует турникет. Внезапно лопасти упали на цементный пол — ни дать ни взять габсбургские фижмы с Шейлиного платья. О нет! Что за тупица этот механик: ишь расселся на корточках в пропыленных ботинках, ни тебе носков, ни шнурков, и губы такие возмутительно толстые; вы только гляньте, заляпал смазкой Шейлин подол и ее бледный локоть, пока она выбиралась наружу. Но к тому времени Шейлу занимала только новообретенная свобода, так что ну их всех совсем. Бедняжка озиралась по сторонам, смущенно моргая. — Ну вот! — Приветственный свист и вздохи. Залитая светом площадь, и лавчонки под козырьком, и лакмусовая тень, что уже подкрадывалась с одного конца вдоль вертикального края, и просторная открытость, и далекие холмы застали туристов врасплох: все заново сфокусировались, сощурились, потянулись за солнцезащитными очками. Всех словно ошеломило. Вот и вчера было то же самое — стоило сойти с трапа на широкое белое летное поле. Стены музея сузили их поле обзора до мелких бытовых предметов на расстоянии вытянутой руки. Снаружи, на ступеньках крыльца, воздушные потоки и перспектива «работали» с привычным размахом. В воздухе повеяло нежданной прохладой. Луиза Хофманн нахмурилась: голова разболелась. Борелли поинтересовался, сколько времени: часов при нем не было. Остальные, тоже немало удивленные, поулыбались и поглядели вверх, на небо. А все потому, что площадь уже опустела. Листья и прочий мусор смели в зеленые обелиски. В стороне стояла пустая телега с деревянными колесными ободами. Саша проголодалась как волк. — Ну, по крайней мере, под солнышком прогулялись, — брюзгливо отметила Вайолет. Что до миссис Каткарт, ее коричневые туфли немилосердно жали. Музей отступал все дальше, терялся вдали — точно серая, уродливая голова, что неизменно начеку. На площадь со всех улиц-артерий, со всех направлений скликали коз — свистом и прищелкиванием языка. Козы заполонили все дороги и сталкивались с туристами, изрядно им докучая, даже в окрестностях гостиницы, куда группа добралась наконец с немалым облегчением.  

В своем занавешенном номере Шейла задержала ручку в воздухе над стопкой открыток — и задумалась, а в радость ли ей поездка. Отчего-то не вполне, нет. Пока еще нет. Слишком мало времени прошло. Все зависит от группы. А эти люди — ну, согруппники — на данный момент не более чем лица или фрагменты одежды, замашки (загадки?), хотя некоторые уже проявляются более отчетливо и резко, нежели прочие. Иные поначалу пытаются держаться отчужденно, подчеркнуто сдержанно, а вот она всегда выказывала живой интерес и наслаждалась обществом. Но никогда толком не знала, что сказать, никогда не знала, а вдруг все сейчас как обернутся да как на нее уставятся! А некоторые немножко на нервы действуют, разговаривают громко, через весь стол — столько самоуверенности у людей! Джеймс Б. Трость его одним своим видом выводила Шейлу из себя. Да сколько ему лет-то? Не нужна ему трость, и все тут. Миссис Каткарт то и дело приходит ей на помощь, но до подруги не дотягивает — пока еще нет. Группа в общем неплохая: поганцы пока что не замечены. А постепенно все привыкнут держаться на равных, и которые поскучнее — отступят на задний план. Вот, скажем, те, что сидят в дальнем конце стола, бородатый доктор, добродушный такой, и богатырского сложения слепой («Вы только представьте себе…»), и его жена, миссис Кэддок, Шейлу отчего-то притягивали — возможно, потому, что с ними ей еще не довелось побеседовать. Но она за ними неустанно наблюдала. Сама себе удивляясь. Ха! А все эти лишние марки, что она налепила на открытки для шумных отпрысков ее друзей, — вот почему она клюет носом! Далекое удовольствие! Шейла питала склонность к раздумьям: еще бы, с ее-то огромными глазами! Она живо представила себе, как малыши ссорятся из-за африканских марок.  

Дневной свет наклонно струился в окно. Вайолет сидела на краю постели, нагая, в чем мать родила, и подпиливала ногти: кальциевый порошок припорашивал ее влажные лобковые волосы и ковер на полу. Скольким мужчинам довелось с ней перепихнуться? Маленькие вялые груди походили на шрамы, на складчатом животе отфильтрованный солнечный свет начертил крохотный радужный треугольник. Склонив голову, поглощенная делом, она являла собою изумительно красивую картину. Великодушная Саша, склонная к бурным восклицаниям (вот и сейчас ни с того ни с сего: «Замри!»), не преминула сообщить об этом подруге. Показала, как ребенок, — положила ладошку на переливчатую полоску. После того как Саша постирала нижнее белье, руки ее были мягкими, приятно-морщинистыми.  

В соседнем номере, 411, с задернутыми шторами дремал Филип Норт. Он же в отпуске! Собственную усталость он воспринимал с чувством едва ли не облегчения.  

Дуг Каткарт водил особой нейлоновой нитью между задними молярами, натягивал ее, как ружейный ремень, успешно удаляя размокшие частички ланча. Жена его уже скинула туфли. — Передать от тебя что-нибудь Регу и Кат? Она тоже надписывала открытки, обычно отделываясь одной и той же фразой для всех и каждого — просто чтобы весточку о себе прислать. Дуг покачал головой.  

Борелли вместе с неизменной тростью куда-то вышли.  



Джеральд Уайтхед враскорячку страдай чем-то вроде дизентерии. Весь в поту, дрожа всем телом, он поглядел на себя в зеркало ванной — и выругался: от пламенеющей рыжей шевелюры никуда не денешься! Он сдвинул повыше очки и с отвращением мысленно вернулся к пустому, но клаустрофобному «МУЗЕ РЕМЕСЕЛ», к поломанным заграждениям и рытвинам на дорогах, к давке в автобусах, к вони гниющих овощей — да, и еще все эти безмозглые пучеглазые козы! Африка! Что может быть хуже? Группа пульсировала в пределах неких расплывчато обозначенных очертаний — подвижная, однако вполне конкретная протоплазма, составленная из отдельных личностей. Кто-то мог внезапно отделиться — вот как Борелли! — и совершить одиночную вылазку, тем самым ненадолго растянув периметр группы. Наиболее стабильную, прямоугольную форму группа принимала за столом, во время трапез; наиболее идеальную, хотя и неестественно уплотненную — в гостиничном лифте: вертикальное движение вертикальных же сущностей, и кто-то один непременно сострит. «Доставка в номер» по ошибке разбудила доктора Норта. Нет, африканское пиво заказывал мистер Атлас — его дверь напротив. Гэрри приложился к бутылке, скорчил гримасу; мальчик-слуга терпеливо дожидался на пороге. Погладив живот, Гэрри прочел надпись на этикетке. — Госссподи ты боже мой! — И окликнул слугу: — Погодь-ка. Тащи сюда еще парочку. — Он показал на пальцах, на манер Черчилля. — ОК? Кэддоки собирались на прогулку. Леон на всякий случай проверил лежащий на столе «Pentax»: вот так священник походя благословляет дитя. Все еще не выпуская из пальцев ручки, Шейла подошла к двери ванной. Слышно было, как Луиза Хофманн чистит зубы. Затем шум воды стих. — Что ты делаешь? Невнятное бормотание Хофманна. — Прекрати. Хофманн пробурчал что-то неразборчивое. — Я же сказала. Отстань! — Сука! — Я не хочу. Прекрати, меня от тебя тошнит. Перестань, ну пожалуйста. За стеной послышалась приглушенная возня. Шейла присела на пол, прислушиваясь, уставилась в одну точку. Они уже на полу. Он — сверху; платье распахнулось выше бедер. Борьба; ритмичное, с присвистом, дыхание сквозь зубы; темп учащается. Шейла застыла, широко распахнув глаза, открыв рот: того и гляди закричит. Каблук царапал по стенке. Закончили? Луиза Хофманн плакала. Снаружи группы трезвонящих велосипедистов растворялись в желтой полуденной тени. Безспицевые колеса удлинялись в несколько раз позади каждой машины наподобие перемычки в песочных часах или анаморфотных графических портретов; одни тени, переплетаясь, перетекали в другие. На окраине города дымились кухонные костры. Родные хибарки и тепло огня неодолимо манили к себе рабочих. Велосипедисты помчались на запад. — Лагофтальм, — пробормотал доктор Норт, под стать заправскому терапевту. — Ну, хоть это знаю! Он протер глаза, вновь отдернул шторы и некоторое время глядел в окно. На коленях у него покоилась книга Гарри Риккардо «Высокоскоростной двигатель внутреннего сгорания», исчерпывающе описывающая преимущества полусферических головок. Норт вздохнул. В семь он умылся, спустился в столовую и не раздумывая занял место рядом с Атласом и его двумя девушками. Шейла сидела в привычной позе, сцепив руки на коленях. Голова ее то и дело по-воробьиному подергивалась; при этом глаз Шейла не поднимала, так же как и Джеральд в своей тройке — только в силу иных причин. Дуг легонько тронул пальцем ее шею: — Мы уже помолились перед трапезой? Это он так пошутил, пытаясь растормошить Шейлу. Та поспешно улыбнулась — и разом вновь посерьезнела. Точно напротив сидели Хофманны — бок о бок. — Что, опять кого-то ждем? — полюбопытствовала вслух миссис Каткарт, меняя тему. Как бишь его? — а, Борелли: ну этот, в армейской куртке. Все неодобрительно поцокали языками: рты наполнялись слюной. Хофманны сидели чинные, отутюженные, невозмутимые, как всегда. Он, снова скрестив руки на груди, глядел в одну точку на противоположной стене. Оба и словечка не проронили. Ну да они и прежде особой разговорчивостью не отличались. Луиза, по крайней мере, оглядывалась по сторонам, непривычно оживленная, словно ее тянуло влиться в компанию, — единственный красноречивый симптом. Заметив неотрывный взгляд Шейлы, она улыбнулась. Шейла покраснела и опустила глаза на смятый носовой платок в руках. Наконец-то! — ют и Борелли. Дуг забарабанил пальцами по столу. — Прошу прощения; виноват, господа, — опять позорно опоздал. Борелли присел рядом с Шейлой. — Вечер добрый! — Какой вы бледный, — внезапно заметила Луиза Хофманн. — О, я прогуляться ходил. Да, в куртке и в волосах его и впрямь запутался ветер. Не успела Шейла и рта открыть или хотя бы улыбнуться, с противоположного конца стола завопил Гэрри Атлас: — Ты классную тусовку пропустил, верно, ребята? Вайолет Хоппер дернула плечиком. — Пивком побаловались да бассейн оккупировали. Очень славно. Прежде чем постучать, он тогда заглянул в замочную скважину — и увидел маленькие груди Вайолет. Дальше — больше: вошла подружка, и тоже в чем мать родила. А он куда как не прочь потискать ту или эту. Стоять, согнувшись вдвое, было неудобно — и вот, удерживая поднос со стаканами в одной руке, он внезапно постучал и вошел. — Базары, проулки, открытые сточные трубы, оравы местных на углах, дикари в львиных шкурах — я не шучу, вы бы своими глазами это видели! — а еще жуткие прокаженные, и голые младенцы, и дебелые женщины — настоящие красавицы, между прочим, — в ярких костюмах. Все — чистая правда, от слова до слова. Вы мне не верите? Вот поэтому я и опоздал. Заблудился, понимаете ли. — Почему красавицы? — улыбнулась Луиза. — В смысле, женщины? — А я тут коз пофотографировал, — рассказывал Норту Кэддок. — Вы их коз видели? Все расцветки как на подбор. Любопытный окрас. Здесь козлятина — основной продукт питания. — Однако очень мило. — Норт наклонился к жене Кэддока. — Это вы сегодня купили? Прочие женщины удостоили длинное туземное платье лишь взглядами да вежливыми комментариями: развевающийся ситец «бандана», коричнево-бурый, с лиловыми разводами, некрасиво вспучивался, как будто она села на воздушную струю. Платье бедняжке совершенно не шло. Интересно, а остальные заметили, как с ней внезапно сделались грубы официанты — натыкаются на нее, словно так и надо, и шумно тараторят на своем языке? Саша, коснувшись пальчиком руки Норта, по-детски просюсюкала: — Доктор, а вы какой доктор? — О, зоологии, и все такое. — «И все такое»? — рассмеялась Вайолет. Но Саша не сводила с Норта взгляда. — Потому вы сюда и приехали? Ради диких животных? — Боюсь, что нет. — Норт откашлялся, но глядел вполне приветливо. Саше, похоже, и впрямь было интересно. Гэрри хлопнул в ладоши; официанты резво зарысили вокруг него. — За мой счет. Попробуйте пивка. — Я — пас, — твердо объявил Дуг. — Я тоже, — пробормотал Уайтхед. Выглядел он — краше в гроб кладут. Выходить к столу ему явно не следовало. В Африке в качестве консерванта в пиво добавляют глицерин. — На самом деле у меня жена умерла месяц назад, — кивнул Норт: кивал он то и дело. — Тоже зоолог, да. Как и я. Мы вместе занимались научной работой, все такое. Путешествовали вместе. Так что я временно утратил аппетит к зоологии. — Оххх… — Я вам так сочувствую, — встряла Гвен. Как одобрительно отметил Джеймс Борелли, наконец-то туристы расшумелись под стать французским киношникам, этим лягушатникам, что поднимали тост за тостом за соседним столом. Главным образом, благодаря пиву; но еще и потому, что все друг к другу попривыкли. Гэрри то и дело разражался беспричинным смехом и смачно хлопал ладонью об стол. Шейла переводила взгляд с одного оратора на другого. А позже, ближе к полуночи, когда последние припозднившиеся гуляки наконец-то все втиснулись в зеркальный лифт и лифт, вибрируя, стронулся с места и застрял между третьим и четвертым этажами, это вызвало лишь смех и бессчетные шутки, а с Сашей, зажатой между Хофманном и Гэрри Атласом, приключился приступ дурацкой икоты. Норт отметил: — Этому лифту место в сегодняшнем музее. — Думаю, он как раз оттуда, — откликнулся кто-то, перекрывая общий гвалт.  

Пигмеи обитали в экваториальных лесах к северу от столицы, по другую сторону холмов. Обычно принято было выезжать пораньше, взяв с собой упакованный гостиницей ланч. Но, в результате недоразумения ли или халатности, только кого-то не разбудили. Как ни досадно, половина мест за ранним завтраком пустовала. В итоге в путь выдвинулись не в семь тридцать, но существенно позже. Экскурсионный автобус оказался новехонький, с иголочки, и выкрашен в черно-белую полоску, под зебру — даже как-то странно было усаживаться внутрь. Шоссе скоро умалилось до «просто дороги», а потом и до торной тропки — ухабистой, пыльной, запруженной козами и коровами. Как выяснилось, молодой водитель в форменной фуражке имел привычку закладывать крутые виражи в погоне за каждой встречной бездомной собакой и бесшабашно гонять птиц. Так что автобус подпрыгивал и раскачивался; спасибо, что немецкого производства! Путь к пигмеям обещал быть долгим и утомительным. Но — оно того стоит. — Малявки, стало быть? — Дуг Каткарт с умудренным видом покивал. Про такое только в книжках читаешь. Он и бинокль с собой прихватил. На сельскохозяйственных выставках всегда бывает пигмей. Отдергивается джутовая занавеска: там он и стоит на низкой табуреточке, полуголый, выпятив пузо, свирепо зыркая по сторонам. Обычно — сжимает в руке копье, украшенное султаном, или три стрелы с костяными наконечниками… Но сельскохозяйственные выставки и такого рода циркачество в Австралии вымирают. Кочевая трейлерная жизнь уже не в моде. Гражданские свободы, вторжения в частную жизнь (отдергивание занавески!), расовые законы, законы об описании товаров и объединенные усилия либералов и церковников даром не прошли. Чуть раньше возникли вопросы (семантического свойства): — Наверняка имеется в виду колония, правда? — Это что-то из жизни прокаженных. — Тут со всей определенностью сказано: «коллекция пигмеев». Слово взял Кэддок — и ненавязчиво сместил акценты: — Пигмей — от латинского pygmaeus. Ростом менее пятидесяти семи дюймов — то есть ста пятидесяти сантиметров. Пигмоиды, разумеется, несколько повыше. Поют песни, изображают пантомимы. О загробной жизни не задумываются. — Малявки, — снова кивнул Дуг. Шейла спросила про отравленные стрелы. Дуг покачал головой. — В наше время уже нет. Это все в прошлом. Скорее всего, выяснится, что их подкармливает правительство, вроде как аборигенов. На протяжении всего пути Филип Норт пребывал в приятном оцепенении, глядя в окно на трепещущие травы и смазанные терновые деревья, внезапно разверзшиеся древние овраги и скругленные выветренные холмы — вспоминая иные времена в иных землях. Тут и там струйки дыма выдавали спрятавшуюся под кронами деревушку; на холмах виднелись крытые соломой хижины-мазанки, обожженные солнцем, как сама земля. Здесь водитель избрал иную политику: переключился на нейтралку, направляя автобус вниз по пологим и даже по крутым холмам. Но пока остальные судили да рядили и вцеплялись в опоры впереди стоящего кресла, Норт довольно откинулся назад, погрузившись в отрадную неопределенность. За горами медленно летели громадные птицы и начинались безмолвные леса. Земля изменила цвет на черный, при виде гниющих листьев на обочине пассажиры неуютно поежились. Переключившись на низшую передачу — адажио, — автобус катил по мелодичной тропке, то ныряя в тень, то выныривая в солнечные лучи и, в некотором смысле, дублируя свой собственный полосатый окрас, но постепенно черноты стало больше, чем света; и вот наконец солнце вовсе исчезло, отгородилось плотной кровлей из листьев над головой и позади. Туристы оказались в туннеле из корней и листьев, спутанных, гниющих, сочащихся влагой. Колеса заскользили на рыхлом перегное — и замерли. В лесу царила тишина; нарушали ее разве что хруст трухлявой ветки, да какой-нибудь несъедобный плод с глухим стуком падал в траву. Дуг, в бермудах и длинных белых носках (ни дать ни взять сужающийся кверху конус), запрыгал по земле: футболист разогревался. — Шшш, — шикнула на него жена. По ощущению лес походил на библиотеку или огромную картинную галерею. Все замечания отпускались разве что шепотом. («Пиявок берегитесь!» — «Кого-кого?») Идя за водителем по еле заметной тропке, Гэрри Атлас пронзительно завопил, изображая Тарзана: — Оу-ой, оу-ой-ой-ой… ой-ой-ой-ой… Клич эхом раскатился по чаще. — Заткнись! — прошипела Саша. — Заткнись! Не смешно. С ней согласились все, кроме водителя. Нахмурились, заозирались по сторонам, а Гэрри, нимало не смущенный, зашагал дальше. Тропу по обе стороны обрамляли ровные вертикальные стволы — точно огромные зеленые трубы, бессчетные ряды труб, а еще встречался там некий вид дерева, что порою отращивало на себе волосы — вроде как на человеческой ноге. Чем дальше углублялась группа в чащу, тем плотнее смыкались деревья; они множились в числе и отделялись друг от друга глубокими тенями и длинными лучами света. Теперь туристы вынуждены были идти цепочкой по одному и все чаще протискиваться боком. Леону Кэддоку приходилось тяжко: одной рукой он вцепился в пояс Гвен, другой — прикрывал заряженный фотоаппарат. Водитель тропу, похоже, знал; но то и дело кто-нибудь засматривался назад — и поскальзывался. Борелли, следуя за Луизой, улыбался: ох, не надевала бы она этих моднючих сандалий на высоких каблуках! А еще сумочку из змеиной кожи с собой прихватила! Высоко над головой верещали и перепрыгивали с ветки на ветку мартышки — словно скользящие призраки. Но группа уже к ним попривыкла и теперь напряженно высматривала пигмеев, хоть одного-единственного, неважно, мужчину или женщину. — Не следовало мне сюда приезжать, — пробормотал Норт. — Нет, ничего, — заверил он Сашу. — Это я сам с собой разговариваю: всякий вздор несу. Туристы остановились под огромным деревом, росшим посреди тропы; водитель терпеливо ждал. Борелли указал тростью на глубоко прорезанные, еще влажные буквы: ДЖЕК О'ТУЛ ЧЕМПИОН МИРА ПО ТОПОРУ (АВСТРАЛИЯ) — Кто-то побывал здесь до нас, — прошептал Атлас, вращая глазами туда-сюда. Все облегченно рассмеялись. Так бывает, когда в уединенном местечке для пикника в глубинке вдруг найдешь пустую пачку из-под сигарет. Едва ли не в первый раз Саша оглянулась по сторонам — и увидела, как между стволами спикировала вниз разноцветная птица. — Я разочарована, — надула губки Саша. — Я-то думала, мы в стороне от нахоженных троп. — Вечно она всем недовольна, — сообщила ее подруга Вайолет. Водитель ждал; на лбу его и носу проступала испарина. — Парень был — молодчага, — объяснил Каткарт Саше. — Я своими глазами видел, как Джек О'Тул в один день «сделал» канадца и шведа, обоих сразу. И в придачу — выпендрежника-калифорнийца, который за тридевять земель приехал. С Джеком никто равняться не мог. Королевская пасхальная выставка, вот что это было: Сидней, 1956 год. О'Тул в белой майке. В белых хлопчатобумажных брюках. В белых пляжных туфлях. Ручищи — что два окорока! Поджарый зад и бока. Рыжий швед, помнится, был стрижен под «ежик» и в дурацкой клетчатой рубашке. Удары быстрые, с коротким размахом; но долго не продержался. Победил О'Тул. На какое-то время его имя стало в Австралии притчей во языцех. — Кому придет в голову… — У нас один парень работал, так он Джека лично знал, — продолжал Каткарт. — Говорил, Джек — парень свой в доску. Ничуть не зазнался. Прижавшись ухом к стволу — так «медвежатник» сейфы взламывает. — Кэддок проследил очертания заглавных букв кончиками пальцев. — Надпись свежая. И еще лет сто продержится. — Забавно, — рассмеялся Борелли. — Австралия в самом сердце Африки. Мы столкнулись с самым что ни на есть вероломным империализмом. Как говорится — национальная гордость далеко заведет. И кто бы такого ожидал, доктор? — Но ведь вырезать надписи на деревьях — это в лучших традициях наших путешественников, — парировал Норт. — Вы правы! Убедили! — рассмеялся Борелли. — Ну и чушь же они несут, — откомментировала миссис Каткарт. Дуг кивнул. Поднес к глазам бинокль и неспешно оглядел деревья. Кэддок шагнул назад и по-быстрому снял несколько кадров. — Такое чудесное, могучее дерево, — оглянулась через плечо Луиза, когда группа уже стронулась с места. — Как не стыдно. За мостиком, сплетенным из вьющихся лиан, тропа расширилась и вывела к грубому дольмену, сооруженному из древесных стволов. Джеральд, идущий рядом с водителем, немедленно состроил обиженную гримасу. На поляне стоял приземистый белый дом, строго выдержанный в стиле Баухауз,[14] он же — «коробка», в данном случае — в горизонтальном положении. Между домом и вздымающимися алчными джунглями протянулись ровные, под прямым углом проложенные дорожки и выкошенные лужайки. Водитель сплюнул и указал на стеклянную дверь. — Не вижу никаких пигмеев. Там никого нет. — Скорее похоже на госпиталь в буше… Их здесь, верно, взаперти держат! — Ну что ж, пошли поглядим на малявок. — Почему, спрашивается, они ничего не строят в своем этническом стиле? — пожаловался Джеральд. — Каков бы он ни был. — Баухауз — истинное бедствие, — согласился Норт. — Это унылое безобразие распространилось даже сюда. Вот вам ваш империализм, — обратился он к Борелли. — Колонизация стиля, так, кажется, это называется. «Коллекция пигмеев», размещенная внутри, немедленно затмила собою вчерашний… э-э… музей. Осмысленной ясностью веяло от ровного кафельного пола, от прямых линий и от естественного света, что струился сквозь гармонично спроектированные окна. Пигмеи — чистенькие, расставлены весьма удачно, зачастую — вписаны в тот или иной исторический контекст. Никаких служителей. Да в них и нужды не было. Каждый экспонат говорил сам за себя; здесь, в сердце первобытного безмолвия, где краем глаза неизменно видишь зеленый лес, каждое высказывание отчего-то обретало новую глубину или акцент — все больше и больше, по нарастающей, по мере того как посетители шли все дальше, шаркая или цокая, в зависимости от обуви, по каменному полу. Аккуратно напечатанные ярлыки — в отличие от Музея ремесел — встряхивали память. Одним словом, на диво отменный образчик ученого попечительства. Низкорослые старички; хотя нет, не все они так уж и стары. Просто иногда человеку средних лет присущи сосредоточенность и отстраненный взгляд глубокого старца! На невысоких белых подставках, в поразительно знакомых позах, они выставляли напоказ все свои древние благословения — baraka. Многие щеголяли в церемониальных (пурпурных) облачениях. Некоторые — в тропических шлемах. Но подавляющее большинство были в костюмах в тонкую полоску, наглухо застегнутых на все пуговицы, и в рубашках, голубых, как экран телевизора. И где они только нашли столько костюмов? Теперь понятно, отчего здание такой формы: их же здесь бесконечные ряды! Матово-белые, словно сальные, фигуры были снабжены очками и важными газетными номерами и глядели задумчиво, словно перед объективом (Карша из Оттавы[15]), либо завороженно всматривались в некую мистическую точку над горизонтом: воплощение безграничных решимости и оптимизма. Иные — опять-таки большинство — подавались вперед, словно что-то обещая; или, может, нарушая обещания? Как знать. В любом случае, выставленный палец или протянутая для рукопожатия ладонь цеплялись за одежду проходящих мимо туристов. Общее ощущение апелляции к здравому смыслу или похвальбы еще больше усиливалось благодаря фигурам, хорошо известным своим красноречием: рука воздета над головой, словно дирижируя незримым оркестром либо отдавая распоряжения подчиненному. Уинни![16] Ноги широко расставлены, поблескивает золотая цепочка от часов, лиловые щеки пылают (но это жестоко: неужели опять пил?). Молодец, Уинни! «Никогда в жизни…» И бог с ним, с Галлиполи, и с «Лузитанией», и с вторженьицем в Россию, и с золотым стандартом ('25), и с «Бритиш газетт», и с сокрушительными забастовками, и с Дрезденом, и с «полуголым факиром». Великолепный оратор. И остальным тоже сохранили их характерные свойства, более того — высветили еще ярче. Эти их атрибуты, некогда так к себе располагающие, здесь, в изоляции, смотрелись как нелепые придатки: тут — сложенный зонтик, там — трость, несколько крапчатых галстуков (один — «бабочка»), пенсне, собачки-корги, генеральские гольф-клубы, чье-то кресло-качалка, кепи, шляпы-котелки, нюхательный табак, стылые трубки и длинные сигары, усы «щеточкой». — А вот и Боб! Брови, двубортный пиджак, разукрашенный орденскими лентами; одна бровь приподнята. — Не следовало его так выставлять. — Ну да он таков и был. — А я думал, он покрупнее. Некоторые фигуры жили своей жизнью. Ха-ха. Где-то спрятанные заигранные грамзаписи повторяли одно и то же на добром старом новоязе. Причесанные безголовые лица как-то умудрялись кивать и подавать знаки с воображаемых балконов. Президент, откинувшись в кресле и сложив из пальцев некое подобие собора, наговаривал что-то в выпуклый диктофон. Несколько изможденных рук подрагивали над мемуарами. И — деталь практически неизбежная: монархиня в тиаре восседала на белоснежном унитазе, так что глаза ее оказывались на одном уровне с туристами. А что тут, спрашивается, делает вожатый бойскаутов? На заднем плане маячили всяческие сторонники, анонимные лизоблюды и лакеи, консультанты и советники. Сработанные столь искусно, что комментарии посетителей поневоле сводились к односложным восклицаниям, жестам, кивку или хмурому взгляду, или вот порою чья-нибудь рука указывала на какую-нибудь из второстепенных фигур — истинный шедевр в своем роде. В конце длинного коридора в маленькой гостиной с мраморным камином и бордовыми обоями хранилась коллекция, по всей видимости, самых ценных аксессуаров — в беспорядке разложенная на дубовом столе. Такие вещицы, как запонки, флакончики с маслом для волос, громкоговорители, были представлены реальными экспонатами, прочие — в виде фотографий либо неких абстракций. При внимательном ближайшем рассмотрении выяснилось, что каждый из предметов либо приклеен, либо привинчен к надежному столу — чтобы, упаси боже, не украли. Лежали тут и дорогие авторучки, и полосатые галстуки, и лосьоны после бритья, и подборка нашивок, эполетов-«омлетов», целое кладбище мундиров, швейцарские носовые платки с монограммами, аперитивы, зубная паста, медали, шарикоподшипники, авторы редакционных статей, красная ковровая дорожка (ну, небольшой фрагментик), флаги и материя для них, панегирики, духовые оркестры, национальные гимны, конституции и прокламации, Туземные республики,[17] рабочие партии (хо-хо-хо!), торжественные церемонии и зловещая темница-колодец, одна штука (в виде оттиска); черный гуталин, разнообразные способы целовать детей, конструкция телевизора, черные лимузины и крепкое мужское рукопожатие. Группа рассредоточилась вокруг стола. Даже те, что остались равнодушными, вопреки себе склонились над грудой параферналии, внимательно ее рассматривая. Каждый из предметов казался единственным в своем роде и, похоже, принадлежал кому-то конкретному; а будучи совмещены друг с другом, они порождали некий смутный, зато идеальный образ. — Не хватает только надежного дезодоранта да супруги кандидата, блондинки, желательно с двумя новорожденными младенцами, — хмыкнул Борелли, между тем как группа гуськом потянулась к выходу. — Это такая шутка, не правда ли? — Наш сэр Роберт был человеком весьма достойным, — решительно отрезала миссис Каткарт. Остальные растерянно молчали. По пути к последнему залу разочарование и раздражение все сильнее давали о себе знать. Особенно это было видно по мрачной миссис Каткарт, просто-таки кипевшей от злости. Она-то с самого начала не хотела никуда ехать. С одной стороны сквозь ряд окон открывался вид на джунгли, на лианы и густые, пышные заросли — меньше чем на расстоянии вытянутой руки. Медленно помавающие крыльями бабочки смахивали на тропических рыб. Шейла глянула в ту сторону — и всмотрелась повнимательнее. Ей померещилось, будто среди зелени мелькнуло смуглое лицо. В дальнем конце зала маячила группа молчаливых африканских школьников: они обозрели стену снизу вверх, помотали головами и шеренгой вышли за дверь. — Слушайте, а это не тот самый парень из гостиницы? — прошептала Саша. Человек, разглядывающий стену, обернулся. — Хэлло! — кинулся к нему Дуг; ну как не подойти к соотечественнику-австралийцу! — И что вы об этом скажете? — кивнул он, уравновешивая раздражение умудренным видом. Остальные читали начертанное на стене обращение — надпись от руки, аккуратным почерком. ЧТОБЫ ОПИСАТЬ ЭТИ ТИПЫ, ЯЗЫК БЫЛ ВЫВЕРНУТ НАИЗНАНКУ. ЧТО ДО ИХ ПРИНЯТИЯ — НЕ СЛИШКОМ ЛИ МЫ СНИСХОДИТЕЛЬНЫ? И далее большими, четкими буквами, без единой орфографической ошибки следовало: Эти ваши психопаты и аристократы, рыцари, претенденты и выскочки, падишахи, саибы, эрцгерцоги, их отпрыски, генерал-губернатор, король с королевой, принцы-консорты, генералиссимусы и адмиралы, плутократы, британский премьер-министр… Строчки шли выше и ниже, по всей видимости, в беспорядке. Слова приводились не в алфавитном порядке, а словно встраивались в барабанный бой — в ритмы калипсо. Гвен, читая надпись мужу, осознавала это все отчетливее. Итак, все вместе: …Министры, президент, высокопарные преподобия. Папа Римский, демагоги, канцлеры, действительные члены, жадные до окороков бюргеры, партийные организаторы, господари и лакеи, угодливые панегиристы, Верховный комиссар, дуче, известные ораторы, маньяки, вице-короли, викарии, виконты, платежные средства, губернаторы и колониальные секретари с полномочными представителями, сутенеры, золотая молодежь, депутаты, спикер, непреклонный премьер… Очень скоро строки уже захлебывались общими терминами и бранью. Большинство так и не дочитали обращение до конца. …вы, флегматичные деспоты, лизоблюды, диктаторы и кунктаторы, идиоты-пьеро, banya, старшие префекты, бесхребетные империалисты, узурпаторы и предатели, ищейки, педики, свинюги, косоглазые крючкотворы, мажордомы, психованный принц Чарминг, однокашник, улыбчивый маркграф, кацик, плацебо, парень, Джек Потрошитель, братец-кролик, треклятые парвеню, мутиллиды, серебряный Орден Чертополоха, чушь какая, мамамуши, лакеи, проверенная информация, галикрондроиды, книгосжигатели, сатрапы, глисты ханжеские, кадаврические комитеты, колонизаторы, синеглазые кросавчеги, пижоны-аристократы, бедолаги, фанакало, нематоды, ересиархи, пигмеи! — Это же просто слова. Чего кипятиться-то? — проговорил Атлас уже за дверью. — Ну почему нужно вечно приплетать политику? — пожаловалась Сашина подруга. — Мы ведь на отдыхе! — По мне, так жалкое зрелище, — торжественно кивнул Дуг. Они с превеликим облегчением вышли наружу, постояли, огляделись, не отходя, впрочем, от здания: джунгли подступали со всех сторон. Просека была неширокая — крохотный квадратик дерна. Птичий щебет успокоению отнюдь не способствовал. Все равно что стоять на новехонькой почтовой марке незнакомой, чужой страны — страны, что гордится своим безмолвным белым зодчеством. Филип Норт прошелся вдоль изрезанного края прогалины, подергал за листья и пнул какой-то вьюн; Шейла мысленно запротестовала. Чуть потянешь на себя — тут, чего доброго, весь лес на тебя и обрушится. Чтобы сфотографировать здание, Кэддок приспособил специальный широкоугольный объектив — и все равно вынужден был как можно дальше откинуться назад и наполовину утонул в джунглях; верная супруга поддерживала его под локти. Атлас остался с остальными, а Борелли вышел на поляну и, опираясь на трость, оглядел архитектурный ансамбль. — Не все так плохо, как ты думаешь, Джеральд. На самом деле, я бы сказал, дизайн вполне себе радикальный. Не забывай, для этих людей прямые линии — сущее проклятие. Они привыкли к формам конусообразным и закругленным. — Небось какой-нибудь американец расстарался, — пожал плечами Джеральд. Хофманн поглядел на часы; Луиза промокнула лоб. — Бред какой! — прошипела миссис Каткарт. — И стоило тащиться в такую даль… — Право, пойдем уже, а то прям мурашки по коже, — воззвала Саша. — Где наш водитель? Норт беседовал с водителем чуть в стороне и обернулся. — Он говорит, что за лишние несколько шиллингов отвезет нас назад другим путем. Вы согласны? Achchla, снова сидим, а вокруг — лес; до чего же славно дать отдых ногам, откинуться в кресле; а впереди еще немало живописных пейзажей, и в итоге итогов, с приходом сумерек, — отель с холлом, таким знакомым и родным, и стульями, и горчичного цвета ковром наверху, и горячим душем. Борелли просунул голову между Хофманнами и откашлялся. — А вы не чувствуете себя здесь, ну, вроде как слегка умалившимися? Луиза глянула на него — и рассмеялась. Хофманн даже головы не повернул. — Да здесь ничем не лучше, чем в той вчерашней шарашке, как бишь ее там. По другую сторону от прохода Гэрри объяснял Вайолет: — Прошу прошения, но Африка просто-напросто не мой кусок радости. — Это вы про вчерашний Музей ремесел? Мне там понравилось. — Борелли неотрывно глядел на Луизу. — А вам — нет? — Разумеется, нет! — вновь рассмеялась она. — Если им нужна иностранная валюта, — произнес Кен Хофманн (еще одна длинная фраза на его счету!), — неправильно они к делу подходят. — Ну, признайте, что сегодняшний спланирован просто отлично. И впечатление он произвел. Мы уезжаем чуть-чуть другими, нежели приехали. Свое черное дело он сделал: в голове завелся червячок. И ничего тут уже не поделаешь. Тут Хофманн резко развернулся заодно с другими полюбоваться на несущихся галопом жирафов, и Борелли внимательно пригляделся к соседке. — Тогда что же вас интересует? — спросил он. Луиза отвернулась и нахмурилась. — Зачем вы все усложняете? Мы же всего-навсего в отпуске, — улыбнулась она. Борелли кивнул и откинулся на сиденье. Автобус мчался по мышасто-бурой равнине от полудня к закату. Линию горизонта прорывали лишь заросли мимозы и нагромождения валунов. Тут и там на полпути взгляд различат возделанные поля, главным образом сладкого картофеля, кое-где — маиса. Эти четко прочерченные прямоугольники — творение человеческих рук — выглядели здесь явно неуместными. Справа показалась деревня. — Леон хотел бы сделать несколько фотографий, — внезапно сообщила миссис Кэддок. — Вы не возражаете? Услужливый Гэрри Атлас хлопнул в ладоши, дважды, громко и резко, привлекая внимание водителя. Тот сбавил скорость. — Ах! — воскликнула Шейла. С обочины вспорхнули голуби-клинтухи; один врезался в лобовое стекло. Автобус покатил дальше, к деревне. — Какие краси-и-вые! — прошептала Саша, выходя. — Вы только гляньте на нее! Деревенские женщины расселись на корточках вокруг кухонных костров: глянцевые темные тела, бритые головы. Девушка, совсем юная, с огромным животом. Вайолет Хоппер и Луиза Хофманн обе сдвинули на лоб солнцезащитные очки и заинтересованно улыбались, не говоря ни слова. Миссис Каткарт — кому-кому, а этой нахальства не занимать! — подошла и будто ненароком встала рядом с одной из групп. Бледнокожая, с дамской сумочкой; словно бы отягощенная избыточным бременем — тут и лишняя светло-голубая кофта, и солнцезащитные очки, и золотые часы — и собственной плотью, что камуфляжем драпировала первооснову, костяк и череп. Впечатление усугубляли, или даже подчеркивали, забранные наверх волосы: явственно на калиологический[18] лад. Прическа колыхалась из стороны в сторону, точно хрупкий цветок. Напротив, бритые головы селянок — скульптурные, плавно перетекающие в контуры тела — были ближе к первоистокам. И однако ж миссис Каткарт стояла себе где стояла, будто так и надо. Остальные почувствовали себя неловко. Каждый шаг по белесой земле отдавался чуть ли не грохотом. Луиза наблюдала за Борелли: тот рассматривал девушку. У девушки были полные, волнующие губы; на руке красовался яркий амулет. Ощутив на себе взгляд Борелли, она прикрыла ладошкой рот. — Я бы остался тут на годик-другой, — сообщил Гэрри Атлас Норту. И многозначительно подтолкнул его локтем. — Что скажешь? Внезапно Норт шумно откашлялся. Каткарт заглянул в ближайшую круглую хижину: путешествия должны быть познавательны. А миссис Каткарт неодобрительно поморщилась. Не иначе вонью потянуло. Или это грязь так пахнет? Косоглазые козы наблюдали за происходящим; собаки, покрытые язвами и струпьями, бродили туда-сюда среди черепков. Потрясая деньгами и тыкая пальцем, Хофманн попытался купить у женщины ожерелье, но она только смеялась и оглядывалась на подруг. «Отлично, отлично, вот так, просто замечательно», — приговаривал Кэддок, снимая крупным планом женщин, и детей с раздутыми, точно воздушный шар, животами, и коз, и кухонную утварь, и хижины. И поспешно перезаряжал аппарат в тени — трясущимися от нетерпения руками. На земле валялись огромные раздавленные насекомые. Сухой ветер расшвырял хрупкие трупики среди хижин. Наклонившись, Норт порылся в пыли, под стать геоманту, и исследовал находку: Locusta migratoria, саранча перелетная. Переднеспинка широкая, срединный киль — желтый с черным (стадная фаза). Типично короткие усики. Интересно, а не происходит ли слово locust (саранча) от слова lobster (лангуст)? А что, очень даже может быть. Здесь саранча — истинное бедствие: была ли? ушла ли? Во многих странах используется в пищу. Компенсация, возмездие. — Снимите с меня это, кто-нибудь! Быстрее! — завизжала Саша, затыкая уши. — Кто это сделал? — возмутилась Вайолет. Гэрри снял длинную саранчу с Сашиного плеча и раздавил каблуком. Деревенские старухи так и зашлись беззубым смехом, только побрякушки зазвенели. Собаки подняли лай, забегали кругами. Туристам показалось, что их одобрили или, по крайней мере, признали — и за такой короткий срок! Ублаготворенные, Каткарты вернулись к автобусу. Дуг одобрительно ухмыльнулся. Народец — что надо. Кое-кто из женщин встал на ноги, тряся грудями; любопытные детишки облепили металлическую дверь. Водитель завел мотор. Прежде чем подняться в автобус, миссис Каткарт наклонилась к одному из детей: — И как же эту малявочку зовут? Мальчуган ткнул себя в грудь: — Оксфорд Юниверсити Пресс. — Она спрашивает, как твое имя, — ободряюще произнес Дуг. Мальчик кивнул. — Оксфорд Юниверсити Пресс. — Очаровательно. Дуг, дай ему монетку. А кем ты хочешь стать, когда вырастешь, милый? Мальчуган поднял глаза на миссис Каткарт. Водитель принялся разгонять на холостом ходу четырехцилиндровый двигатель. — Хочу стать туристом.

скачать файл


следующая страница >>
Смотрите также: